СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ ЧЕТВЕРИКОВ
6 мая 1880 г. — 2 июля 1959 г.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Статья и комментарии проф. Тамары Евгеньевны Калининой

Статья Калининой Тамары Евгеньевны «Человек. Ученый. Гражданин. Сергей Сергеевич Четвериков» была опубликована в научно-популярном сборнике «Одиссей» в 1992 г. на страницах 95-154. Составители сборника: А. Иудин, Е. Кокорина. // Нижний Новгород: Волго-Вятское издательство.

     Поколение студентов Горьковского университета, которое прошло через биологический факультет с середины 30-х по конец 40-х, оказалось необычайно счастливым: нам довелось учиться у блестящих ученых и ярких, талантливых людей. Сейчас, оглядываясь назад, начинаешь все глубже понимать, какое огромное влияние имели эти люди на формирование наших не только профессиональных, но и человеческих качеств. Иван Иванович Пузанов, Алексей Дмитриевич Некрасов, Сергей Сергеевич Станков, Сергей Сергеевич Четвериков, Зоя Софроновна Никоро, Василий Михайлович Неручев, Глеб Петрович Кипарисов, Николай Александрович Покровский — целое созвездие лиц, бесконечно преданных своему делу и влюбленных в преподавательскую работу. Они проводили с нами не только долгие часы лекций и лабораторных занятий, но и не менее долгие часы внеурочной вечерней работы по самостоятельному изучению препаратов, учебных таблиц, зоологических сборов и гербариев. Профессора и ассистенты, сопровождаемые студентами, в свободные от учебы дни уходили в длительные экскурсии по лесам, полям и озерам.
     Наши преподаватели не пропускали студенческих вечеров, принимали участие в самодеятельности, читая стихи, играя на рояле, танцевали с нами вальсы. Но и мы с увлечением посещали научные заседания наших старших товарищей, помогали разбирать гербарные и зоологические коллекции, участвовали в изготовлении тушек для учебных занятий, готовили гистологические препараты для аспирантов. Преданно и бескорыстно.
     Николай Александрович Покровский, получавший лаборантскую ставку на должности заведующего зоомузеем, выполнял роль палочки-выручалочки для вечно голодного сонма студентов. Отданные десятки и сотни он записывал в общую тетрадь, никогда не напоминал о долге и умер от голода в начале Великой Отечественной.
     Сергей Сергеевич Четвериков, получая «профессорскую бронь» — дополнительные продукты в спецмагазине, свои личные карточки на хлеб и продукты часто отдавал через профорга биофака Людмилу Привалову (тогда аспиранта по кафедре ботаники) студентам, по той или иной причине лишившимся хлебных или продовольственных карточек. В те времена потерянные или украденные карточки были настоящей трагедией.
«Только, пожалуйста, никому не проговоритесь, что это мои карточки, — говорил декан факультета профоргу, — пусть это будет помощь от профкома. А обо мне не беспокойтесь. Мы с женой люди пожилые, нам хватит и одного пайка».
     Мудрая доброта, принципиальность, высокое чувство долга, неизменного личного достоинства и чести, уважение к личности студентов — эти качества наших учителей вызывали глубокое восхищение, уважение и преданность со стороны студентов. А сейчас, с высоты нашего жизненного опыта, возникает и желание осмыслить, откуда брались эти качества в людях уходящего и уже ушедшего поколения и почему в теперешних поколениях не только молодых, но и зрелых людей наше общество испытывает постоянный дефицит доброты и терпимости, честности и личного достоинства. И хочется заглянуть в глубину лет, обдумать, как воспитывались и развивались у наших учителей эти истинно человеческие черты. Может быть, мы тогда поймем, что именно мы сами делаем не так.
     Мне лично наиболее знакома биография Сергея Сергеевича Четверикова, доктора биологических наук, профессора генетики, крупнейшего лепидоптеролога, эволюциониста и натуралиста. О его жизни и научной деятельности мне и хочется рассказать в этом очерке.
Сергей Сергеевич родился в семье потомственного крупного фабриканта и купца Сергея Ивановича Четверикова. Несколько поколений купцов Четвериковых известны в Москве с конца XVIII века. Дед Сергея Сергеевича был знаменит как крупный общественный деятель, распространитель православия среди прибалтийских народов. Он построил в Прибалтике за свой счет несколько православных соборов. За эту деятельность был удостоен от правительства почетного звания потомственного дворянина.
          Отец Сергея Сергеевича был весьма широко образованным человеком, очень музыкальным и горячо влюбленным в свое сукновальное дело. Уже к 18 годам ему пришлось взять на себя заботу о Городищенской фабрике, внешнем и внутреннем рынке, о громадных стадах тонкорунных овец северокавказских степей, которые поставляли большую часть сырья, необходимого для производства. Сергей Иванович много раз бывал на зарубежных сукновальных фабриках, где не только знакомился с техническим оснащением и системой руководства производством, но и работал на различных участках в качестве рядового рабочего. В результате его инициативной творческой деятельности многие отделы фабрики были модернизированы, а технология обработки шерсти усовершенствована.
После Столыпинской реформы 1907 года северокавказские земли по решению царя должны были быть отрезаны в наделы крестьянам. Сергею Ивановичу было предписано в кратчайшие сроки освободить эти арендованные Четвериковыми земли. Для этого надо было решить судьбу нескольких десятков тысяч овец. В качестве председателя правления «Товарищества Владимира Алексеева», в которое включалось и дело Четвериковых, Сергей Иванович отправился через Красноярск на юг вдоль Енисея проверить прибыльность медных рудником на северо-восточном Алтае. Необходимо было решить вопрос о целесообразности финансирования этих копей. В этой поездке его поразило богатство травостоя енисейских степей. Созрело решение именно сюда переместить основное маточное поголовье северокавказских мериносов. Разрешение от царя было получено, однако было поставлено условие: прежде чем перевозить овец, необходимо построить жилой поселок для обслуживающего персонала, больницу, школу, церковь, выкопать колодцы в степи на расстоянии дневного пере гона овец и оборудовать конный завод для снабжения армии тяжелыми и верховыми лошадьми.
          Через два года строительство этих объектов было закончено и на новое место жительства были переведены 1000 маток и 100 элитных баранов. В первый же год в новых сибирских условиях было получено потомство, давшее шерсть исключительно высокого качества. Это свойство в дальнейшем было закреплено, и к началу первой мировом войны фабрика Четвериковых уже выпускала тонкие сукна на собственном сырье. Эта шерсть на международной выставке 1914 года была признана сверхэлитной и экспериментальной. Из нее выпрядалась нить 90-го номера, в то время как из элитной шерсти австралийских овец— только 70-го. Еще 20 лет назад в предгорьях Алатау выпасались овцы четвериковской породы и около 500 голов четвериковского крупного рогатого скота, полученного от гибридизации швицев с местной сибирском выносливой, но малоудойной породой коров. А конным завод «четвериковской экономии» работает до сих пор.

          Политические взгляды Сергея Ивановича были весьма прогрессивны. Он был знаком с трудами К. Маркса и в значительной степени разделял его взгляды. Он — первый в России — ввел укороченный до 9 часов рабочий день для детей и женщин и выплаты рабочим на акции трети фабричных прибылей. В 1912 году он добился проведения через Государственную думу закона, запрещающего использование на фабриках и заводах труда детей моложе 12 лет, а также укороченного рабочего дня для них до 9 часов вместо 12.
          Для рабочих сукновальной Городищенской фабрики и их детей была организована специальная школа. В результате на четвериковской фабрике среди рабочих был наивысший процент грамотных (более 70%) по сравнению. с другими производственными предприятиями, не говоря о крестьянстве. Отсюда высокая производительность труда и высокое качество продукции Городищенской фабрики.
          Таким образом, творческое отношение к делу всей жизни и глубокое чувство ответственности в сочетании с высокой культурой — важнейшие качества личности отца, в общении с которым формировались мышление и характер будущего крупного ученого.
          После революции Сергей Иванович с разрешения Ленина остался на своей фабрике в качестве управляющего. Но до 1922 года его трижды необоснованно арестовывали, что тяжело отразилось на здоровье семидесятилетнего человека. Сказалась и физическая работа не по возрасту. Работал Сергей Иванович без вознаграждения — лишь за право получения продуктов питания. Кашинские земли были национализированы. Бывший владелец получил солидный надел наравне с крестьянами и из-за отсутствия подсобных рабочих вынужден был сам обрабатывать свой земельный участок. Последний арест и включение на 5 месяцев окончательно подорвали здоровье. Сергей Иванович вынужден был подать в отставку и получил разрешение выехать для поправки здоровья к Швейцарию вместе с женой и младшей незамужней дочерью Марией. Сыновья Сергей и Николай отказались покинуть родину.
          До 1929 года, когда Сергей Иванович скончался, он успел написать сотни страниц воспоминаний и размышлений о России, ее судьбе, прошлом, настоящем ее и будущем. Он пытается понять причины внедрившегося в послереволюционные годы террора как одного из важных методов подавления инакомыслящих при неограниченной власти государственного аппарата. Он убежден и бессмысленности вооруженных вторжений в Россию или мятежей внутри страны, направленных против Советской власти, ибо последняя пользуется огромным авторитетом не только у рабочих и крестьян, но и у всех других слоев населения, а народ в такой ситуации непобедим. Он ищет пути, по которым Россия может стать полноправным членом мирового сообщества, и находит их л демократизации российского общества, учреждении правового, а не «партийного» суда, предоставлении политических прав всем гражданам России без различия их происхождения и рода занятий, прекращении преследований по политическим мотивам», участии рабочих в прибылях предприятий, передаче земли крестьянам и в освобождении государственной власти от неограниченного партийного давления. Он выражает уверенность, что Россия будет в будущем развиваться лишь на этих принципах (1927 г.). Рукописи эти предназначались для его детей.

     Мать Сергея Сергеевича, Мария Александровна, урожденная Алексеева, получила домашнее образование. Она происходила из богатой семьи золотоканительщиков Алексеевых, которые дали стране целый ряд известных общественных деятелей и талантливых людей. Двоюродный брат Марии Александровны — знаменитый режиссер, актер и теоретик театрального искусства К. Станиславский. С этой семьей связаны и фамилии Бастонжогло, Якунчиковых, Беклемишевых, Протопопова.
     Мария Александровна знала несколько европейских языков, была музыкально и литературно образованна и отличалась трудолюбием и педагогическим чутьем. Воспитание детей было направлено на укрепление их здоровья, воли, чувства собственного достоинства, уважения к любому труду и на преодоление сословных предрассудков. Так, мальчики никогда не носили шуб и утепленных зимних пальто. Эта привычка сохранилась до глубокой старости. Увлечения детей различного рода деятельностью всегда поощрялись. Если сестра Мария хотела иметь собаку, она ее получала — однако при строгом соблюдении одного условия: она сама кормит, купает и выгуливает собаку, возится с приплодом и воспитывает животных. Никто в имении не имел права покормить или вывести на прогулку, принадлежавшую Марии собаку. Если старший брат Иван захотел иметь верховую лошадь, таковая ему была приобретена. Но на плечи Ивана ложилась полностью забота о кормлении, чистке и выездке лошади. Конюх, возивший отца, не вмешивался в дела, связанные с верховой лошадью Ивана.
     Мать обучала грамоте, прививала любовь к чтению, давала начальные знания по письму и счету, необходимые для поступления в гимназию. На эти уроки приглашались дети из ближайших деревень. Обучение происходило в группе до 15—18 человек.
     Детям с детства прививались навыки самообслуживания — штопка, заплаты, постирушки, оторванные пуговицы никогда не вызывали растерянности у братьев Четвериковых. В период сенокосной страды на луга выходил весь «личный состав» имения от родителей до гувернеров и 5-летних детей. Работали всем миром. 
     Одно время у мальчиков был гувернер немец, увлекающийся природой; Сергей под его влиянием впервые заинтересовался насекомыми, жизнью рыбок и лягушек. Уже в 9 лет он начал коллекционировать бабочек. В дальнейшем Сергей Сергеевич превратился в одного из крупнейших лепидоптерологов. Сданная им в 1955 г. в Ленинградский зоомузей ЗИНа АН СССР коллекция, с которой он не расстался даже в тяжелейшие годы своей жизни, составила около 500 ящиков (2 контейнера), включавших около 100 тыс. экземпляров. Вечерами в семье музицировали, читали вслух, делились впечатлениями дня. Без сомнения, своеобразный и разумный стиль воспитания формировал у детей искренность, настойчивость, трудолюбие и разумную целенаправленность их действий.
     В 1897 г. Сергей Сергеевич окончил частное реальное училище Вознесенского в Москве. Оно отличалось чрезвычайно высоким уровнем преподавания. Там читали ряд предметов и вели занятия преподаватели Московского университета, включая профессоров. Сергей Сергеевич, который отличался превосходной памятью и всегда учился только на отлично, особенно увлекался астрономией и сохранил эту любовь до конца жизни. Кроме того, он проявил настоящую страсть в изучении зоологии, увлеченный преподавателем доцентом МГУ В. П. Зыковым. Сергей Сергеевич даже получил разрешение отца на приглашение Зыкова на летние каникулы к ним в имение. Таким образом, и летом не прекращалось это плодотворное общение, в процессе которого Сергей Сергеевич приобрел навыки микроскопирования, рисования зоологических объектов, анатомирования мелких насекомых и т. д.
     Когда был окончен курс обучения в реальном училище, встал вопрос о выборе дальнейшего пути. Лица, окончившие реальное училище, не имели права поступать в университет, поскольку не получали аттестата зрелости, который выдавался только гимназией. Отец считал Сергея Сергеевича самым одаренным из своих детей. Все члены семьи разделяли это мнение и старались никогда не мешать Сергею в его занятиях. Но отец надеялся, что Сергей продолжит его дело, рассчитывал на его помощь в организации и совершенствовании сукновального производства. Поэтому, когда, к удивлению и огорчению Сергея Ивановича, Сергей заявил, что он не желает уходить в производственно-экономическую деятельность, что он хочет быть только профессором зоологии, отец был шокирован и возмущен. «Боже мой, всю жизнь заниматься какими-то букашками-таракашками, — восклицал он, — это невозможно!» И для того, чтобы преодолеть сопротивление сына и прекратить его влияние на младшего брата Николая, Сергей Иванович отослал сына в промышленно-экономическое училище в Германию, надеясь, что там, как он говорил, у него пройдет эта «зоологическая дурь».
     Учебный 1897/98 год Сергей Сергеевич провел в Германии. Однако его увлечение зоологией отнюдь не уменьшилось. Все свободные деньги, получаемые от отца, он тратил на приобретение биологической литературы и весной написал отцу страстное письмо, в котором заявил, что без занятий зоологией для него нет дальнейшей жизни. Письмо было написано настолько убедительно, что отец был вынужден отозвать сына из Германии и еще долго, в течение нескольких лет, показывал это письмо своим родственникам и друзьям, объясняя, почему он отказался от своей идеи использовать сына в промышленности. Условием было поставлено, что Сергей не будет жить в Москве и не будет общаться с Николаем, бесконечно влюбленным в своего старшего брата.
          Для проживания и дальнейшего обучения Сергей, Сергеевич выбрал Киев, и в 1898 году переехал туда для подготовки экзаменам на аттестат зрелости. Ему необходимо было сдать 18 экзаменов за гимназию, из них 6 экзаменов по древним языкам: греческому, латинскому и славянскому с переводами с русского на эти языки и с этих языков на русский.

Сотрудники опорного пункта по селекции китайского дубового шелкопряда.Второй слева — С. С. Четвериков

     В течение полутора лет Сергей Сергеевич интенсивно занимался изучением программы гимназии и языками и наконец получил разрешение сдавать экстерном на аттестат зрелости. С блеском, на пятерки стал он буквально «отщелкивать» один экзамен за другим. Последний экзамен был по греческому языку. Уже накануне, при сдаче экзаменов по латыни и славянскому языкам, Сергей Сергеевич стал испытывать сильнейшие головные боли и странную слабость. Он решил, что это от переутомления: ведь все экзамены сдавались в течение месяца. Преодолевая дурноту и боль, он продолжал сдавать экзамены. Последним был перевод на греческий язык, который он написал на двойку, единственный экзамен, который оказался ему не по силам. Вернувшись домой после экзамена, он свалился и пробыл без сознания 2 недели. Однако на совете гимназии «грека» уговорили поставить Четверикову тройку с минусом, т. к. все преподаватели были восхищены всесторонностью и глубиной его знаний. Аттестат зрелости он получил, но о том, как это произошло, он узнал много времени спустя.
     Когда через 2 недели он пришел в себя, то первым, кого он увидел, была мать, склонившаяся у его постели. Чрезвычайно слабого, с осложнением в виде закупорки магистральных вен на правой ноге (тромбофлебит)., его с риском для жизни переправили в Москву. В дальнейшем он полностью так и не оправился от последствий тяжелого постинфекционного тромбофлебита. Проводя длительное время в пеших прогулках, экскурсиях и экспедициях, до конца жизни он не мог ходить даже по комнате, не забинтовав всю ногу, т. к. она быстро отекала и становилась болезненной. Следом за Сергеем Сергеевичем из Киева приехала в Москву и его молодая жена Елена Яковлевна Пархоменко. В 1900 году у них родилась дочь Елена.
     Еще не оправившийся полностью после перенесенного в тяжелой форме брюшного тифа, Сергей Сергеевич осенью того же года поступает на естественное отделение физико-математического факультета Московского императорского университета. Уже на 1-м курсе он делает 2 научных доклада по гидре и чешуекрылым.
     На 3—4-м курсах он участвует в двух экспедициях по сбору чешуекрылых, в том числе с профессором П. Сушкиным. Всего он выполнил и опубликовал за студенческие годы 10 научных исследований. Из них наиболее важной и интересной является работа, опубликованная в 1905 году, которая называется «Волны жизни». В этой работе Четвериков описывает и анализирует причины и последствия мощных колебаний численности популяций различных животных, в частности бабочек, в различные годы в различных местностях. Проведенный им анализ настолько глубок, что до сих пор студенческая работа Сергея Сергеевича считается классической.
     В университете Четвериков включается и в активное студенческое движение, систематически изучает революционную литературу, к которой он приобщился еще в Киеве. В 1901 году он участвовал в студенческой забастовке в знак протеста против решения министра народного просвещения Боголепова отдать в солдаты за инакомыслие 183 киевских студента. Бастующие студенты были арестованы и после трехсуточного содержания в Манеже переведены в Бутырку, где С. С. Четвериков вместе с товарищами провел около двух недель (их выпустили после убийства министра Боголепова студентом П. Карповичем).18 октября 1905 г. Сергей Сергеевич принимал участие в массовой демонстрации москвичей около Бутырской тюрьмы с требованием освобождения политических заключенных, а на другой день был на похоронах известного революционера Баумана. На пути с кладбища похоронная процессия была подвергнута обстрелу со стороны Манежа. Были убитые и раненые.
     Тогда же Сергей Сергеевич активно работал в центральном «Студенческом органе» (полулегальная организация) и был избран от студенчества Московского университета членом Всероссийского стачечного комитета. Он оказался в гуще революционных событий, принимал участие в организации забастовок, в частности на стеариновом заводе в Лефортове.
     По окончании университета он был оставлен на кафедре сравнительной анатомии у профессора Мензбира, где сдал соответствующие экзамены, подготовил магистерскую диссертацию и в 1911 году успешно ее защитил. С 1909 г. он стал читать лекции и вести практические занятия по энтомологии на Высших женских курсах, которые после революции были превращены во второй МГУ. С 1919 г. он работал в Московском университете доцентом кафедры сравнительной зоологии, которую возглавлял профессор Н. К. Кольцов. Сначала Четвериков читал курсы энтомологи и разработанный им самостоятельно курс биометрии. Впоследствии вместо курса энтомологии он стал читать курс генетики. В МГУ у него учились Н. П. Дубинин, Н. В. Тимофеев-Ресовский, Б. Л. Астауров, В. П. Эфроимсон и ряд других будущих блестящих представителей русской науки. Астауров в своих воспоминаниях очень ярко характеризует лекции Четверикова как чрезвычайно четкие, тщательно продуманные, строго логичные и доступно изложенные.
     В 1917 г. создается Институт экспериментальной биологии. Частные пожертвования на него Кольцов и научная общественность собирали еще до революции. В 1921 г. этот институт был передан наркомздраву, расширен и получил прекрасное здание на Воронцовом поле (ныне ул. Обуха). В 1922 г. Н. К. Кольцов пригласил С. С. Четверикова для создания генетического отдела ИЭБа и руководства им.
     В своих автобиографических воспоминаниях, написанных в 1945 году, С. С. Четвериков так характеризует этот период своей деятельности: «По мере углубления в вопросы зоогеографии и систематики я все более и более убеждался в том, что разрешение возникающих проблем возможно только на базе четкого и детального знания процесса видообразования. Конечно, основой этого знания должно быть эволюционное учение Ч. Дарвина. Но все же целый ряд конкретных вопросов мог быть разрешен только путем углубленного изучения законов изменчивости и наследственности. Эти законы разрабатывались и изучались двумя молодыми биологическими дисциплинами, возникшими уже после Дарвина, — биометрией и генетикой. Так, оставаясь энтмологом-систематиком, я стал генетиком и биометриком. Этот период совпал с Великой Октябрьской революцией, и последующий затем период моей жизни является самым плодотворным, самым интересным периодом моей творческой деятельности. В эти годы я создал свой лучший курс — «Введение в теоретическую систематику» (впоследствии этот курс стал называться курсом биометрии).
     В отделе, которым руководил С. С. Четвериков, сложилось четкое стремление изучать наследственность и ее вариации у естественных популяций различных животных, в частности дрозофил Подмосковья, Геленджика, 20 культур, привезенных из Америки, а также жуков и других насекомых. Почему насекомых? Потому что большое потомство и короткий период развития и размножения делали их наиболее доступным экспериментальным материалом. Когда были просмотрены десятки и сотни тысяч различных насекомых, был установлен целый ряд интересных фактов, которые вылились в соответствующие публикации и доклады.
     Особенно важным исследованием, которое прославило русскую науку и самого Сергея Сергеевича, был труд, опубликованный весной 1926 г.,— «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики»; Наг основании этого труда был сделан доклад «О генетической характеристике популяций в природных условиях» сначала на V международном конгрессе генетиков в Берлине, а затем в Советском Союзе. Эта работа, во-первых, разрешила конфликт, который существовал в начале XX века между так называемыми механицистами-генетиками, которых объявляли антидарвинистами, и ортодоксальными последователями Дарвина, которых объявляли идеалистами и которые отрицали корпускулярную природу наследственности, как не допускающую изменчивости и развития видов. Спор был чрезвычайно жестокий, антагонизм был непримиримым, и только работа Четверикова показала, что между учением Дарвина и корпускулярной генной природой наследственности нет никаких противоречий; более того, имеются веские основания считать, что, казалось бы, редко возникающие спонтанные мутации (изменения генов) являются основой, которая ведет к изменчивости и созданию новых видов. Во-вторых, с эволюционного учения был снят так называемый кошмар Дженкинса, английского инженера, который математически доказывал, что поскольку изменчивость возникает только в отдельном экземпляре, то у потомства она будет делиться пополам, постепенно сходить на нет и полностью исчезать. И значит, на основе такой изменчивости эволюция видов невозможна. Дарвин ничего не мог противопоставить этим рассуждениям, поскольку природа и механизмы изменчивости и наследственности были еще не разработаны и не известны.
     Наконец, в-третьих, значение этой работы заключается в том, что в ней был произведен систематический анализ и глубокое диалектическое осмысление данных по генетике естественных популяций (природных сообществ определенных видов), на основе чего было создано современное представление об эволюции живого мира, которое иногда называют синтетической теорией эволюции. Сущность этого труда Четверикова, который он развивал экспериментально вплоть до 29-го года, а затем размышлял о нем всю последующую жизнь (в 50-х годах он продиктовал дополнительный материал к новому изданию своей статьи), кратко сводится к следующему.
     Носителем наследственных признаков являются гены, которые линейно расположены в хромосомах ядер клеток. Изменения генов или мутации генной структуры возникают случайно, спонтанно или под воздействием чрезвычайных событий вне и внутри организма. Они носят ненаправленный характер, как правило, неадаптивны и образуют богатый запас мутаций или геновариаций в популяциях вида. На базе этих вариаций наследственного вещества естественный отбор сохраняет адаптивные, т. е. приспособительные изменения, обеспечивающие выживание вида.
     Естественный отбор направлен не на отдельную особь, а на все население популяции в целом, поэтому новые виды возникают не от отдельных особей и не внезапно. В условиях свободного скрещивания геновариации распространяются среди представителей вида и напаливаются больше, скорее и вероятнее в ней накапливаются мелкие наследственные изменения. Но чем меньше ее численность, тем больше вероятность встречи особей с одинаковыми нарушениями наследственности и появления потомков с новыми признаками, которые затем размножаются в данном видовом сообществе.
     Таким образом, глубокие представления об эволюции видов и механизмах видообразования в 1926 году включили в себя высказанные Четвериковым еще в студенческие годы представления о «волнах жизни», т. е. о колебаниях численности особей в отдельных популяциях в различные годы. При этом отбор выживающих особей происходит не по отдельным признакам, а по всей их совокупности; «волны жизни» способствуют закреплению в потомстве не только полезных, но и безразличных для выживания признаков, таких, как цвет глаз, форма и жилкование крыла и т. п. Особое значение для видообразования С. С. Четвериков придавал географической или иной изоляции отдельных популяций вида друг от друга.
          Наконец, следует отметить, что профессор Четвериков всегда подчеркивал различия понятий «ген» и «признак». Если ген — это наследственный носитель признака, то признак — это внешнее проявление гена или группы генов. Хотя признак определяется геном, однако проявление его зависит от целой совокупности различных факторов. Наиболее важными из них следует считать взаимодействие данного гена с другими наследственными факторами (генотипическая среда), местоположение данной клетки в эмбрионе (эмбриональное поле) и взаимодействие наследственного вещества с различными факторами внешней среды (ультрафиолетовое и другие виды облучений, температура, длительность зимнего периода покоя и т. д.

С. С. Четвериков — декан биофака ГГУ. 1938 г.

   В дальнейшем Четвериков добавил еще одно существенное положение, которое в 30—40-х гг. он включал в программу своего курса генетики: принцип смены доминантности генов. Согласно этому принципу у потомков, получивших от родителей различные наследственные зачатки, несущественно различающиеся по силе своего проявления (доминантности), в процессе индивидуального развития в зависимости от состояния организма (например, уровня активности желез внутренней секреции, наличия интоксикаций, стадии развития) могут проявляться то преимущественно отцовские, то преимущественно материнские черты строения. Так, дети часто в процессе роста и развития проявляют сходство то с матерью, то с отцом, так что иногда трудно заранее предсказать, каким будет их окончательный облик.
          Таковы основные положения главного труда Четверикова в области генетики.
          После блестящего доклада, сделанного в 1927 г. на международном конгрессе генетиков, в жизни Четверикова наступают тревожные годы. Первое осложнение возникает в связи с тем, что в лаборатории генетики Четвериков создает особую форму научных заседаний, которые проводились у кого-нибудь на дому, за чашкой чая с непринужденным обсуждением новейших публикаций в области генетики и цитологии, с глубоким анализом этих работ, с поиском ошибок, с критикой и планированием путей дальнейшего развития данных исследований в собственной лаборатории.
          От членов этих конференций, которые получили название СООРы, т. е. «совместные орания», требовалось знание иностранных языков для свободного перевода зарубежных публикаций.
          Кроме того, от участников СООРов требовались некоторые психологические черты характера, т. к. коллеги могли быть сколь угодно горячи в споре, даже вспыльчивы, но они не должны были обижаться на критику товарищей и переносить свои эмоции в деловую сферу. На заседаниях каждый мог свободно высказывать свое мнение как в адрес исследований, проводимых за рубежом, так и в адрес работ своих товарищей.
          Сергей Сергеевич очень тщательно готовил эти заседания, прорабатывал план, учил своих сотрудников четкому формулированию целей исследований и основных их результатов, а также критическому осмыслению как методики, так и выводов. Это была прекрасная школа эволюционного мышления. Но участвовать в СООРах могли только те, кто допускался к ним путем тайного голосования при единогласном совпадении мнений. Поэтому даже падчерица С. С. Четверикова, несмотря на очень большое желание участвовать в СООРах, туда не допускалась. Не была допущена также и жена Серебровского, сотрудника Сергея Сергеевича по кафедре, который сам был участником СООРов и рассказывал о заседаниях много интересного. Недопущенные к участию в СООРах коллеги затаили обиду и впоследствии обвинили Сергея Сергеевича в политической неблагонадежности.
          Надо сказать, что в середине 20-х годов проходила жаркая дискуссия между последователями Дарвина и ламаркистами — людьми, которые считали возможным наследование благоприобретенных признаков. В частности, таким ламаркистом был австрийский ученый коммунист Камерер, который был приглашён работать в Московскую комакадемию. Жестокие споры, устные — на встречах и конференциях, печатные — в газетах и журналах, вовлекли в свою орбиту и Четверикова, который в спорах был непоколебим, необычайно горяч, страстен и резок. Доводы его были чрезвычайно убедительными, и Камерер в этом споре оказывался побежденным, хотя и пользовался неограниченным доверием в партийных кругах.
          В 1926 году в английской печати появилась статья, в которой высказывалось предположение, что данные Камерера, его эксперименты, подтверждающие наследование некоторых приобретенных признаков у земноводных животных, фальсифицированы. Камерер, взволнованный этим обвинением, уехал в Вену и в лаборатории провел тщательный анализ тех объектов, которые, по его мнению, демонстрировали наследование благоприобретенных признаков. Одним из таких признаков была мозоль у основания большого пальца самцов жаб, которая якобы появилась в результате упражнений. Камерер подверг гистологическому исследованию ткани этого бугорка у основания большого пальца передней лапы подопытной жабы. Оказалось, что под кожу была введена тушь. Кто это сделал? Кто именно из сотрудников во вред Камереру или желая просто ублаготворить шефа сделал подобную подлость, неизвестно, но Камерер, обнаружив подлог, не выдержал психологической нагрузки и покончил с собой.
          В газете «Известия» от комакадемии появился некролог Камереру, который завершался обвинением Четверикова в низком поступке, поскольку в комакадемию поступила открытка, поздравляющая с самоубийством Камерера, подписанная фамилией «Четвериков». Никакой экспертизы проведено не было, у Четверикова объяснений не спросили, а просто опубликовали этот факт. Чрезвычайно возмущенный Четвериков на другой день в «Известиях» опубликовал опровержение, уверяя, что он при всех обстоятельствах никогда и ни при каких условиях не мог написать подобную открытку, что он глубоко уважает своих оппонентов и не способен на такой низкий поступок. Одновременно было опубликовано и заявление его шефа профессора Н. К. Кольцова, который давал поручительство за порядочность Четверикова. Но еще в течение нескольких лет замечание, опубликованное в «Известиях», повторяли некоторые ученые как за кулисами, так и открыто, в печатных статьях. Правда, потом они извинились, узнав, что это был подлог, поскольку последующая экспертиза не подтвердила, что открытка написана Четвериковым. Однако Сергей Сергеевич, как говорится, оказался «замешан в краже: не то он украл, не то у него украли». Черное дело было сделано. С 27-го по 29-й год появляется целый ряд издевательских публикаций против Четверикова; его обвиняют в антисоветских настроениях, приписывают ему воспитание студентов в антисоветском духе, в растлении их психики, в поклонении буржуазной западной науке, в пропаганде буржуазных форм мировоззрения.
          Наконец, когда в начале лета 29-го года Н. К. Кольцов находился в командировке, группа молодых сотрудников кафедры подала ложный донёс на Четверикова в соответствующие органы, и он был арестован. Вернувшийся Кольцов отчаянно боролся за освобождение и возвращение Четверикова. Он обращался во все инстанции, даже к М. Горькому, зная, что тот в ряде случаев помог освободить несправедливо арестованных ученых и писателей. Но все было тщетно. Впрочем, неизвестно, чем бы закончился арест, если бы не эта борьба. Дело в том, что Особым совещанием ГПУ без суда, без предъявления обвинения Четвериков был выслан из Москвы в Свердловск всего на 3 года. Правда, потом добавили еще 3 года.
          После ареста Четверикова лаборатория распалась. Но школа осталась, и ученики, последователи Четверикова, всю свою жизнь практически разрабатывали те основополагающие идеи, которые учитель преподал им в лаборатории и на кафедре. Это — Астауров, Балкашина, Беляев, Гершензон, Рокитский, Промтов, Ромашов, Ца- рапкин, Тимофеевы-Ресовские, Дубинин, Эфроимсон, Шапиро, Ферри и др.
          В 1955 г. (28 декабря) Н. В. Тимофеев-Ресовский пишет Сергею Сергеевичу: «…любил и люблю Вас больше всех. Бесконечно благодарен Вам за все, что Вы мне дали и что для меня сделали. Я всегда при планировании при писании каждой своей работы думал о Вас и исходил из Ваших (мысленных) советов, которые, мне всегда кажется, я знаю».

Преподаватели биофака ГГУ в 1941—1942 гг.
Слева направо стоят: М. Н. Малиновский, Н. П. Красинский, В. В. Попов, А. Н. Черневский, П. А. Суворов; сидят: И. И. Пузанов, С. С. Станков, Л. И. Курсанов, С. С. Четвериков, Д. А. Некрасов

     Четвериков отвечал Николаю Владимировичу такой же нежной привязанностью. 3 ноября 1956 года в письме к сестре в Швейцарию он, описывая приезд Тимофеева- Ресовского в Горький, говорит: «Меня навестил самый дорогой, самый любимый и талантливый ученик».
     Иногда приходится слышать утверждение, что С. С. Четвериков был ученым-одиночкой, не оставившим последователей. Но это не так. С. Р. Царапкин в 1956 г. пишет: «Из профессоров Московского университета биологов только Вам удалось организовать настоящую школу, воспитавшую ряд талантливых генетиков. Ваши безупречные личные качества, преданность науке, честность ученого, заинтересованность в работе учеников, я уже не говорю о чисто личных, человеческих, так сказать — домашних качествах… Поэтому все Ваши ученики и все, лично соприкасавшиеся с Вами, относятся к Вам с нескрываемым уважением и глубоким почтением».
     С 1929 по 1932 год Четвериков находился в Свердловске, первые полтора года без работы. В краеведческом музее без оплаты он помогал организовать биологический отдел. Подрабатывал частными уроками по математике, проявляя при этом необычайные педагогические способности.
     Так, по воспоминаниям 3. С. Никоро, к С. С. Четверикову обратился отец одного мальчика 5-го или 6-го класса, которому грозил перевод в школу умственно отсталых детей или просто изгнание из школы за неуспеваемость — он совершенно не владел математикой. Отец умолял посмотреть его сына и проверить, такой ли уж он абсолютный дебил. При знакомстве с мальчиком С. С. Четвериков обнаружил, что он отнюдь не страдает слабоумием, а просто очень запущен и не знает азов арифметики. За 3 месяца он помог подростку не только приобрести основы математического мышления и арифметических знаний, но добился того, что мальчик догнал своих сверстников, спокойно окончил нормальную школу, политехнический институт и стал инженером.
      Через полтора года Четверикову наконец была предоставлена возможность заниматься официальной работой — он стал научным консультантом по созданию зоопарка в городе Свердловске. В 1932 году кончился срок его первой ссылки. Но на следующем заседании Особого совещания ГПУ ему было запрещено поселение в целом ряде крупных городов Советского Союза: во всех столицах союзных республик, в Москве, Ленинграде и в ряде других крупных городов, в том числе и в самом Свердловске. Ссылка была продолжена еще на 3 года. Он выбрал для поселения город Владимир. Здесь он преподавал в учебном комбинате по борьбе с вредителями сельского хозяйства энтомологию. Затем этот Учкомбов был расформирован, и последние годы — до 1935 года включительно — он преподавал в сельскохозяйственном техникуме математику.
     Итак, на многие годы этот талантливейший ученый и глубокий мыслитель был полностью оторван от научных исследований по генетике.

     В 1934—1935 годах деканом биологического факультета ГГУ был профессор И. И. Пузанов. По предложению своей помощницы доцента генетики Зои Софроновны Никоро он пригласил известного ученого С. С Четверикова на должность заведующего кафедрой генетики. Пока шла переписка с министерством, закончился срок ссылки, и Сергей Сергеевич смог к началу нового учебного года приехать в Горький. На приглашение Н. К. Кольцова вернуться в Москву на прежнее место работы Четвериков ответил отказом.

          В жизни биологического факультета ГГУ тех лет задавали тон страстно преданные своей работе, высоко интеллигентные профессора С. С. Станков, И. И. Пузанов и А. Д. Некрасов, которые раньше, в 20-е годы, уже встречались в Москве с С. С. Четвериковым или знали его по научным трудам. Сергей Сергеевич сразу вошел в дружеский коллектив и с присущей ему энергией включился в преподавательскую работу.
          В 1936—1937 гг. Сергей Сергеевич получает задание от ВАСХНИЛ организовать генетический пункт по селекции китайского дубового шелкопряда на базе ГГУ. Дело в том, что шелк этого вида шелкопряда отличался таким высоким качеством, что чесуча, выделанная из него, закупалась за рубежом и шла на изготовление парашютов для армии. Поддерживаемый ректором, Сергей Сергеевич в 1937 году на Щелоковском хуторе организует опорный пункт по селекции дубового шелкопряда. Необходимо было вывести или одноурожайную расу бабочек (дающую 1 поколение за лето), либо двухурожайную, с ускоренным сроком созревания, поскольку в течение нашего короткого лета вторая генерация потомства шелкопрядов не успевала окуклиться.
          Министерство, загипнотизированное 6-летней ссылкой Четверикова, не утвердило его директором опорного пункта, ему предоставили лишь должность научного консультанта и научного руководителя.
          В 1938 году Сергея Сергеевича назначают деканом биофака, и хотя утверждение его на эту должность произошло двумя годами позднее, однако уже на выпуске 1940 года ректор университета говорит о том, что Сергей Сергеевич является самым лучшим деканом ГГУ. А П. А. Суворов, в те годы доцент биофака, позднее в своих воспоминаниях напишет, что Сергей Сергеевич был не просто превосходным деканом факультета, но и лучшим из деканов, с которыми ему доводилось работать.
          Исследования по китайскому дубовому шелкопряду привели к тому, что в 1943 году практически была получена моновольтинная раса бабочек, дающих одну генерацию в течение года: 98% коконов (9500 шт.) и 37% всех семей были моновольтинными. 4 ноября 1944 года Сергей Сергеевич за научные исследования по шелкопряду постановлением правительства награждается орденом «Знак Почета». А в 1945 году, уже в 65 лет, Сергей Сергеевич получает степень доктора биологических наук.
          В течение этих лет я и познакомилась с Сергеем Сергеевичем, прослушала читаемый им курс генетики и могу подтвердить многочисленные отзывы о нем как о блестящем преподавателе. Четверикова отличала чрезвычайно ответственная, тщательная подготовка к каждой лекции, свободное изложение материала без конспектов, лишь с кратким планом на небольшом листочке. Особенностью его лекций являлось требование, чтобы вопросы по материалу задавались по ходу лекций, с прерыванием лектора. Он считал, что нельзя понять дальнейший материал, не усвоив предыдущего. И чем сложнее были вопросы, тем приятнее, казалось, было лектору. Он очень приветствовал такие случаи: иногда им по той или иной причине допускались оговорки или ошибки в расчетах на доске при вычислении состава генерации какой-то супружеской пары насекомых или растений; при этом, если студенты делали ему соответствующие замечания, он просто расцветал и благодарил их. Это значило, что студенты активно работают на лекции, и такое внимание к излагаемому материалу его всегда очень радовало.

С. С. Четвериков с братом — Николаем Сергеевичем. 1957 г.

          Что собой представлял Сергей Сергеевич при первом знакомстве чисто внешне? Это был высокий (183 см) человек, сухощавый, я бы сказала мосластый, со стремительной походкой и отрешенным взглядом, выражение которого часто принимали за проявление некоторого высокомерия. На самом деле это был взгляд внутренне собранного человека, постоянно углубленного в себя, сосредоточенного на определенной идее, на определенной мысли. Обращение с людьми у него было несколько суховатым, даже чопорным; однако при ближайшем общении он оказывался чрезвычайно приветливым, хотя и сдержанным, вежливым человеком. В спорах он бывал вспыльчив и резок. После событий 1926—1935 годок Сергей Сергеевич стал подозрительным до мнительности, что сказывалось иногда на его отношениях с собственными сотрудниками.
          Анна Ивановна, вторая жена Четверикова, еще и 1931 году в письме от 27 октября к родственникам С. С. Четверикова, проживавшим в Швейцарии, отмечали плохое настроение Сергея Сергеевича и развившиеся у него раздражительность и подозрительность. В старости в течение многих лет он был болен, прикован к постели и стал более вспыльчивым, легко терял самообладание. Но надо сказать, что при этом он никогда не терял чувства самокритики, чувства справедливости и доброты. Доброта его была обширной. Особенно добр он был к детям и студентам.
          Декан Четвериков всегда был внимателен к студентам и всегда был готов прийти на помощь. Так, узнав однажды случайно о моем разговоре с заведующим музеем Покровским о том, что я родилась на севере, вывезена была оттуда в младенческом возрасте и никогда больше не бывала за Полярным кругом, он организовал мне после 2-го курса практику на биостанции не в Пустыни, а в Салехарде, где я проработала 3 месяца в качестве лаборанта. Он не боялся взять на себя ответственность за решение серьезных вопросов.
          Когда, уже не работая в университете, Сергей Сергеевич стал терять зрение и практически ослеп, он с удовольствием на слух вел занятия математикой и немецким языком с детьми и молодыми сотрудниками университета. Одно время у него даже было одновременно 3 ученика: 2 школьницы и 1 научный работник.
          Успешная работа в университете продолжалась до 1948 года, до печально известной августовской сессии ВАСХНИЛ. Как только прошла сессия, Сергей Сергеевич побывал у ректора университета А. Н. Мельниченко. В разговоре с ректором выяснилось, что он может остаться в университете только при условии полного отказа от своего научного мышления, научных достижений, от своего эволюционного мировоззрения и т.д. Естественно, Сергей Сергеевич не мог поступиться своими принципами, и 23 августа 1948 года по представлению ректора министерство освободило его от работы в университете; в приказе причиной указывалось состояние здоровья. Действительно, к этому времени Сергей Сергеевич уже перенёс инфаркт миокарда и по состоянию здоровья отказался от деканства, однако же работать он мог еще долго и плодотворно.
          Второй инфаркт произошел после заседания ученого Горьковского университета, на котором его любимый сотрудник доцент Шереметьев не просто все свои «огрехи» сложил на Четверикова как на руководителя кафедры (Четвериков ему сам сказал: «Валите на меня все, только чтобы вам остаться живым и сохранить работу, не терять партбилет»), но проявлял «творческую инициативу» и заявил, что Четвериков ничего полезного ||и I делал на опорном пункте по шелкопряду, что зря израсходовал столько государственных средств, что по существу на основании генетических постулатов работа Четверикова свелась к нулю,— иначе говоря, Четвериков ни за что получил правительственную награду, которая психологически была ему необходима — как знак окончания кошмара преследований двадцатых годов и признания научной значимости его научных работ. Это был выпад, превысивший все худшие ожидания Четверикова.
          Второй тяжелейший инфаркт уложил его в постель практически на всю зиму, потому что вслед за инфарктом началась пневмония. И только весной он впервые, ослабленный, на трясущихся ногах, стал выходить на улицу с палочкой.

Одной из существенных сложностей после его ухода из университета оказалась материальная необеспеченность. Жена Сергея Сергеевича уже умерла, а сам он был настолько ослаблен, что не мог полностью обеспечить себя в быту. Вместе с профессором А. Д. Некрасовым, который в конце войны предоставил Четвериковым в своей квартире две из трех комнат, они содержали одну домработницу. Одна из комнат была занята его коллекцией бабочек. Здесь же стояла койка домработницы Дуси.
          О пенсии никто заранее не побеспокоился — ни отдел кадров, ни сам Четвериков, и поэтому первые 8 месяцев оказался без работы (его не брали на работу даже в библиотеки как находящегося в «черном списке»), без зарплаты и без пенсии. В это время ему помогли профессор Некрасов, который полностью взял на себя оплату труда домработницы. Когда же была назначена пенсия, то она оказалась равна 300 рублям, т. е. это тог мизер, который получали студенты в качестве стипендии, хотя эта пенсия и называлась персональной.
          Были заново оформлены документы и поданы в соответствующие органы, и только к январю 1950 года Четверикову была назначена профессорская пенсия размером в 1600 рублей. На эту пенсию Сергей Сергеевич содержал домработницу, поскольку Некрасов скоро уехал в Москву, платил ей зарплату и посылал 300 рублей в Крым, своей двоюродной сестре Марии Алексеевой, лежачей больной с туберкулезом позвоночника и ревматизмом. В 1954 г. к нему приехал младший брат Николай. Нельзя сказать, что семья Четвериковых умирали с голоду или, нищенствовала. Однако каждая копейка была на учете, и расходы тщательно рассчитывались на каждый день.
          Первое время после увольнения из ГГУ Сергей Сергеевич углубился в работу с бабочками своей коллекции, до которой у него не доходили руки, пока он преподавал в университете. Он занялся ремонтом коллекции: приклеивал отпавшие крылышки, усики, лапки, уточнял определения и т. д. Кроме того, он производил определение присылаемых ему из Крыма. Однако через 3—4 года у него появилась прогрессирующая слепота в результате атрофии зрительных нервов почве склероза соответствующих базальных мозговых артерий.
          Одновременно стал снижаться и слух. Наступила полная беспомощность. Его выручил приезд брата. Мало того брат полностью взял на себя заботу о здоровье Сергеевича — он стал его глазами и ушами, сиделкой и секретарем. Он же подменял домработницу, когда она уезжала в отпуск, штопал белье и т. д.
          И все же угнетенное состояние Сергея Сергеевича ши несправедливости, которая постигла его лично, генетику и все биологические науки после сессии ВАСХНИЛ, сохраняется. Он переживает еще два инфаркта. Первым обнадеживающим событием явилось выступление в 1954 году профессора С. С. Станкова против абсурдного теоретизирования лысёнковцев. Станков опубликовал в «Правде» статью по поводу одной Порочной кандидатской диссертации. Ему на отзыв была представленная диссертация последователя Лысенко, написанная в духе утверждений последнего о превращении видов друг в друга: пшеницы в рожь, овса в овсюг, сосны в ель и т. д. С. С. Станков опубликовал очень умную, научно обоснованную, большую и резко критическую статью. С. С. Четвериков был счастлив и горд за своего друга и коллегу и написал ему радостное и благодарное письмо…

          Печатное наследие по генетике у С. С. Четверикова очень невелико: всего 5—7 работ и несколько переизданий границей и у нас. Этот ученый, великолепный диалектик, глубочайший мыслитель, не спешил с публикациами Он был очень требователен к печатному слову, то, что выходило из-под его пера, было безупречным по форме и содержанию. Его работы не только прославили в мире его имя, но и наряду с именами Кольцова, Вавилова, Шмальгаузена и других внушили глубокое уважение к русской научной биологической школе вообще. В журнале «Природа» (1988, № 9) опубликовано интервью с академиком Полянским, в котором он так охарактеризовал состояние советской биологии: «Конец 20-х — начало 30-х годов был периодом не обычайного взлета биологической научной мысли в Рос сии. С. С. Четвериков, выдающийся мыслитель и биолог того времени, заложил основы популяционной генетики и синтетической теории эволюции». И далее: «…Работы Н. И. Вавилова и С. С. Четверикова были, безусловно, достойны Нобелевской премии. Они вполне соответствовали уровню этих высоких премий».
          А ученик С. С. Четверикова Н. П. Дубинин в статье «Методологические и практические аспекты развития советской генетики» писал: «Однако основные события, которые вызвали рождение важнейшего современного направления в виде эволюционной генетики были следствием пионерских исследований С. С. Четверикова, в которых был осуществлен синтез генетики и учения Ч. Дарвина. Методологическое философское значении этих работ трудно переоценить. Мысль Ф. Энгельса о том, что процесс эволюции — это единство случайного и необходимого, получила свое реальное воплощение».

Переписка С. С. Четверикова с доктором химических наук московским профессором А. А. Бунделем, выдержки из которой мы предлагаем вниманию читателей, относится к 1950—1958 годам. Она началась с письма Бунделя, в котором он, любитель-коллекционер бабочек, обратился к Сергею Сергеевичу за консультацией по ряду специальных лепидоптерологических вопросов. Постепенно общность интересов и высокий интеллект адресатов перевели деловую переписку в потребность постоянного общения, а взаимное уважение переросло в глубокую дружбу.
А. А. Бундель с женой, Екатериной Васильевной, несколько раз навещали Четверикова в Горьком.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
27.06.1950
Вот уже 50 лет я стою, можно сказать, во главе московской лепидоптерофауны: у меня сконцентрированы все ведения по этой фауне, все новинки и добавлении, и Ваше сочувствие изучению этой фауны меня особенно радует.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
29.12.1950
Вообще же, дорогой Андрей Андреевич, обращайтесь ко мне со всеми Вашими вопросами и сомнениями. Ведь я сейчас абсолютно свободный человек (пенсионер), и работа с бабочками — моя единственная радость. Поэтому возможность прийти на помощь своему собрату –- для меня огромная радость.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
21.01.1951
Своей любовью к бабочкам, кроме влияния отца (он был инженером-путейцем и хоть в зрелые годы бабочками но занимался, но всегда их любил и поощрял к этому меня), я обязан Вам. Примерно 35 лет назад, в первых классах гимназии, у одного из приятелей я увидел календарь русской природы с Вашей статьей о бабочках. Последняя произвела на меня сильное впечатление тем, что в ней указывалось на интерес и значение изучения бабочек, на важность реального знания их жизни в связях с природной обстановкой, краткие зоографические и фенологические сведения, позволяющие понять, почему в одних местностях вид делается редким, в других— обычным… Ваша статья, в отличие от скучного перечисления видов в Атласах, указывала на значение и интерес дела, которое я любил, расширяя его пределы только коллекционирования трупов.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
20.04.1951
Поразительная весна в нынешнем году. Вы, наверное, уже побывали на экскурсии. Как я в былые времена любил эти экскурсии! Дышишь и не надышишься, в голове словно хмель от пьянящего весеннего воздуха, а тут с дороги слетает первый свеженький Brephos! Ой как все это хорошо!

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
28.09.1951
Уже месяца полтора, как я почти забросил бабочек: писал отчеты по работам, которые закончились довольно удачно, а главным образом работал над обзором по химии кристаллофосфоров для журнала «Успехи химии» Пришлось просмотреть в подлинниках около двухсот: журнальных статей и прочесть 6 или 7 объемистых монографий. Трудно себе представить, что это за хаотической нагромождение опытного материала, в большинстве не доброкачественного и почти всегда — безыдейного. Досадно видеть, как сомнительные положения отдельных работ без всякой критики вводятся в монографические обработки и получают широкое хождение. Особенно постарались некоторые наши москвичи. Читая их книги, не знаешь, с чем имеешь дело — с собранием легенд и мифов или с точной наукой. Думаю, что если редакция решится опубликовать мое писание, то наживу себе много недругов, пользующихся авторитетом. Поэтому приходится быть очень внимательным в аргументации и, но впадать в полемический задор, к чему очень склонен. Если даже обзор мой и не напечатают, то он не пропадет даром и останется в качестве литературной части к диссертации. К сожалению, аттестационная комиссия, работавшая в нашем институте, обязала меня защищать, докторскую диссертацию в 1953 г. Меня это огорчав т. к. я не вижу никакой необходимости тратить остатки жизни на приобретение побрякушек: лет 10 я еще свободно проживу по инерции, а на большее я не рассчип ваю, т. к. для химика средняя продолжительность жизн не более 60 лет.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
8.10.1951
Я прожил на свете 71,5 года… мне эта творческая радость тоже знакома… когда долго мучивший вопрос вдруг начинает проясняться, когда разрозненные, часто казавшиеся далекими и совершенно чуждыми друг другу факты начинают складываться вместе, прилаживаться друг к другу, как в игре «pizzle» (знаете?), и когда наконец родится новая мысль, никому еще неведомая, не прих< дившая никому в голову… Какие это минуты блаженства. От всей души радуюсь Вашему успеху и горячо-горячо поздравляю…

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
12.01.1952
А теперь о Вашей докторской диссертации. В этом вопросе Вы безусловно неправы! Говорю это с тем большей решительностью и убежденностью, что сам я, когда мне было 40 лет, рассуждал точь-в-точь так же, как и Вы. Поэтому Ваша точка зрения мне понятна «до дна». Но с тех пор пор я поумнел. Ведь эти рассуждения — чистейший идеализм и метафизика. Как будто Вы живете один на свете, вне времени и пространства, вне окружающих условий, вне среды. Таким идеалистом в свое время был и я. Но с тех пор я стал диалектиком и «материалистом» («гони монету»). Вот сейчас, если бы не мои несчастные глаза, я мог бы причислить себя к лику счастливейших людей в СССР. Подумайте, живу, как хочу, никому не в тягость, ни от кого и ни от чего не завишу, никому и ничем не обязываюсь и даже еще хоть чуточку, но могу облегчить существование другим! А все почему? Потому что в свое время я все-таки получил и звание профессора, и диплом д-ра наук! А что бы я делал, если бы НЕ имел того, что имею?
Меня ужасно удивило то, что Вы пишете про положение в химической науке. Я совершенно этого не думал и предполагал, что только в нашей несчастной биологии подобная неразбериха и толчение воды в ступе. И все это пустословие, все это переливание из пустого в порожнее прикрывается, как неприличная нагота, фиговым листом «мичуринской науки». Уродство и убожество мысли облекаются, лютея в трескучую, шаблонную фразу, и чем больше тряека, тем, значит, лучше… Грустно за русскую науку…

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
27.1.1952
Хотя мы знакомы с Вами только по письмам, но я чувствую к Вам глубокое уважение, и нелепидоптерологическая часть Ваших писем доставляет мне, пожалуй, большее удовлетворение.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
12.02.1952
Я сам донкихотствовал всю жизнь и последний раз (надеюсь, что «самый последний») в сентябре 1948 года, когда решительно отказался стать на колени и каяться в своих генетических грехах, а предпочел уйти (точнее, чтобы меня «ушли») из университета и от работы с шелкопрядом, это после того, как я проработал в универе и тете 42 года! И знаете что, — я до сих пор не жалею, что так сделал… И если бы пришлось повторить, я бы снова взгромоздился на своего Росинанта. И хотя официально (и особенно партийцы) меня избегали и сторонились как чумного, при случайных встречах, когда нас никто не ни дел, они же крепко жали мне руку и говорили (по-видимому, от души) разные хорошие вещи. А мои «трезвые» помощники, ползавшие на коленях и лизавшие ж… я ни хотел бы быть на их месте.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
18.05.1952
Теперь причины моего молчания. Во-первых, я ту» прихворнул, собственно, не прихворнул, а так — блажь. Как-то ночью, дело было в конце апреля или первым числах мая — не помню, я вдруг проснулся от сильной боли в сердце и больше уже не мог заснуть. Утром смерил температуру — на 1° выше нормы. А т. к. я нигде не служу и могу прислушиваться ко всяким своим «болестям», то я решил залечь, как медведь в берлогу, сначала совсем в постели, потом начал одеваться, но весь день лежал, ничего не делая.
Так я пролежал до числа 12—13-го. За это время боли в области сердца (почти) стихли, температура тоже очень медленно, шаг за шагом стала спадать и сейчас ужо (почти) в норме. Я уже два раза выходил на улицу, но каждый раз по возвращении температура делала небольшой скачок вверх, так, на 0,3—5°. Поэтому еще сижу дома. За это время я абсолютно ничего не мог делать и запустил всю свою переписку и дела… Это во-первых, Во-вторых, у меня на душе была посылка крымских бабочек, из Симферополя, которую я держу более полугода и о которой хозяин начал беспокоиться. Материал интересный, но довольно «каверзный»: Hesperia, Ino, Carodrina (sensu О. пес. Kozhan.!) и др. И я решил в первую очередь ликвидировать этот долг, и как только встал с постели и сел за стол — начал вовсю гнать обработку. Сейчас я ее окончил, остается только перебелить список и отправить посылку. С плеч свалится большая тяга. Это во-вторых.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
20.02.1953
Ужасно жалко, что мы живем с Вами так далеко друг от друга. Хотя я сейчас и ослеп наполовину, но кое-как ещё вижу и кое-чем, вероятно, смог бы Вам помочь. А главное, у меня здесь очень недурная (говоря скромно) библиотека, которая помогла бы Вам во многом разобраться. Да и у меня за 55 лет все же накопился кое-какой опыт.
В конце Вашего письма Вы спрашиваете, интересуют ЦК меня Ваши статьи о путешествии в Алай? Конечно, чрезвычайно интересуют, и я постараюсь прочесть ее несмотря на то, что читать очень трудно (из-за глаз).
С величайшим нетерпением буду теперь ждать от Вас гои о Вашей докторской диссертации. Я жду ее с большим нетерпением и всей, всей, всей душой желаю Вам ним.ill! Когда Вас будут поздравлять, знайте, что и я незримо присутствую и крепко-крепко жму Вам руку!!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
12.05.1953
Дорогой Андрей Андреевич,
снова не писал Вам целую вечность, даже совестно вспоминать — когда? Но всю эту зиму мне нездоровилось — хворал гриппом, который то «почти» проходил, то разгорался с новой силой. Да и вообще я здорово ослабел, малейшее физическое усилие бросает меня в пот, так что я почти не выхожу, а сижу целыми днями в кресле и — ничего не делаю. Недавно только что отпраздновал свое 73-летие! Есть чего праздновать? «Пора, мой друг, пора. Покоя сердце просит…».А самое плохое то — что я всё больше и больше слепну. Вот уже пишу Вам с трудом, не вижу строчек, а потому заезжаю то вверх, то вниз… И бабочек своих разбираю плохо, часто задумываюсь над такими вещами, которые раньше не вызывали никаких сомнений.
Я чрезвычайно тронут и благодарен Вам за Ваше любезное предложение передать мне из Ваших богатых сборов некоторые вещи, могущие меня интересовать, огромное Вам за это спасибо! Но я становлюсь так стар, а главное, так слеп, что мне сейчас приходится думать не о том, как умножить и обогатить свою коллекцию, а о том, кому или куда ее передать, чтобы труд и любовь почти всей моей жизни (58 лет!) не пошли совсем прахом… Сейчас это вопрос очень сложный.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
31.10.1953
Я знаю, люди бывают разные, по-разному устроены у них головы. Буду говорить только о себе. У меня голова такая: могу думать только об одном. Если бабочки — то только бабочки! И днем, и ночью все думаешь о них, определяешь, систематизируешь (все, конечно, в голове), все другие дела и интересы уходят на 2-й план. Но если захватывала другая работа (напр., по генетике), то бабочки спокойно дремали в своих коробках. Иначе я на умел работать. Сейчас, конечно, бабочки заполнили целиком мою жизнь, кроме них у меня ничего не осталось.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
31.12.1953
Буду очень скромным и пожелаю Вам, чтобы Новый 54-й год был бы не хуже уходящего 53-го!! Как видите — очень немного… Но мы живем с Вами на таком вулкане, что сегодня не знаешь, что с тобой будет завтра, и в любой момент на каждого из нас в отдельности и на всех нас вкупе может обрушиться и трус, и глад, и мор, и нашествие иноплеменных… А потому будем скромны и не требовательны к нашей Судьбе!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
Январь, 1954
И до чего я был доволен, когда Вы в Вашем письме подчеркиваете необходимость, обязательность еще другого элемента исследовательской работы — творческой фантазии! Вот это правильно, хотя мы часто склонны не то забывать, не то даже отрицать ее значение. Верно, без творческой фантазии нет движения вперед! Но вот тут у нас с Вами начнется расхождение. Ведь эта самая творческая фантазия и есть то, что можно назвать «вдохновением». Правда, это слово затаскано, даже опошлено, но суть его остается живой правдой…
Вы как будто противопоставляете вдохновению упорную, систематическую работу. Но ведь это неверно Вдохновение не противоположно систематической работе, а они восполняют друг друга. Посмотрите, как много Пушкин работал над своими самыми вдохновенными произведениями почти всей моей жизни (58 лет!) не пошли совсем прахом… Сейчас это вопрос очень сложный.


С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
31.10.1953
Я знаю, люди бывают разные, по-разному устроены у них головы. Буду говорить только о себе. У меня голова такая: могу думать только об одном. Если бабочки — то только бабочки! И днем, и ночью все думаешь о них, определяешь, систематизируешь (все, конечно, в голове), все другие дела и интересы уходят на 2-й план. Но если захватывала другая работа (напр., по генетике), то бабочки спокойно дремали в своих коробках. Иначе я не умел работать. Сейчас, конечно, бабочки заполнили целиком мою жизнь, кроме них у меня ничего не осталось.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
31.12.1953
Буду очень скромным и пожелаю Вам, чтобы Новый 54-й год был бы не хуже уходящего 53-го!! Как видите — очень немного… Но мы живем с Вами на таком вулкане, что сегодня не знаешь, что с тобой будет завтра, и в любой момент на каждого из нас в отдельности и на всех нас вкупе может обрушиться и трус, и глад, и мор, и нашествие иноплеменных… А потому будем скромны и нетребовательны к нашей Судьбе!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
Январь, 1954
И до чего я был доволен, когда Вы в Вашем письме подчеркиваете необходимость, обязательность еще другого элемента исследовательской работы — творческой фантазии! Вот это правильно, хотя мы часто склонны не то забывать, не то даже отрицать ее значение. Верно, без творческой фантазии нет движения вперед! Но вот тут у нас с Вами начнется расхождение. Ведь эта самая творческая фантазия и есть то, что можно назвать «вдохновением». Правда, это слово затаскано, даже опошлено, но суть его остается живой правдой…
Вы как будто противопоставляете вдохновению упорную, систематическую работу. Но ведь это неверно. Вдохновение не противоположно систематической работе, а они восполняют друг друга. Посмотрите, как много Пушкин работал над своими самыми вдохновенными произведениями. Ведь не рисовался же он, когда писал о божественном глаголе. Вы упоминаете среди музыкантов и П. И. Чайковского. Сколько у него прекрасных вещей! Возьмите у него лучшие оперы («Пиков. дама», «Евг. Онегин»), сколько в них великолепных арий, возьмите его балеты, его вальсы, его фортепьянные вещи, струнный квартет, наконец, его романсы («Средь шумного бала», «Нет, только тот, кто знал»)! Правда, великий художник! И в то же время сколько у него хлама, бесцветных, вымученных вещей! Поставьте рядом: дуэт Ромео и Джульетты (особенно в исполнении Неждановой и Собинова — я готов слушать их целый день!) и его «Буря». Небо и Земля! Почему так? Ведь писал один и тот же человек, с одним и тем же талантом, с одной и той же работоспособностью. Но одно — изумительно хорошо, а другое так же изумительно скучно. Ответ, мне кажется, существует только один — дуэт вылился «из души», а второе написано «по заказу». Ну, а на «систематической, упорной работе изо дня в день» Вы дальше Глазунова, Мясковского I и tutti quanti не уедете… Простите за это «музыкальное отступление, но Вы при посредстве Баха внушили мне такое музыкальное доверие, что я не побоялся им Вам наскучить.
Так неужели Вы никогда не испытывали того волнения, которое охватывает исследователя при возникновении новой, плодотворной, творческой фантазии, которое и называется «вдохновением»? Мне как-то трудно в это поверить по всему тому, что я о Вас знаю и как я Вас себе представляю. Просто Вам это слово не по душе, и Вы отвергаете само слово, а не его содержание.
Про себя могу сказать, что я испытывал его в жизни несколько раз и между прочим тогда, когда писал свою работку: «Основной фактор эволюции насекомых», которую я Вам посылал.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
17.02.1954
Разрешите мне уточнить, как представляется мне «вдохновение». Творческий процесс идет в среднем неравномерно — периоды творческого подъема разделяются более или менее длительными промежутками. Во время этих промежутков совершается подготовительная к истинному творчеству работа — это периоды наблюдательные, аналитические. Творческие подъемы — это периоды синтеза накопленного в подготовительной стадии материала. «Вдохновение», или «божественный глагол»,— это обостренная в данный момент потребность в творческой работе. Промежутки между приступами «вдохновения» — это периоды накапливания наблюдений, незаконченных обобщений, мыслей, не сложившихся в систему. И вот наступает момент, когда этот накопившийся под сознанием материал вдруг прорывается в обыденный ход работы мозга и выливается в новые, иные представления. Если внимательно наблюдать за собой, то этот период подготовки всегда заметен. Но обычно люди погружены «в заботы суетного света», и процесс этот совершается незаметно. Кроме того, творческая работа — вещь трудная и утомительная, поэтому иногда от нее увиливают — и поэтому иногда «в заботы суетного света» погружаются малодушно. «Вдохновение» без подготовительной к нему стадии невозможно. К нему надо готовиться, как к встрече жениха в притче. И желательно, чтобы подготовка к нему была сознательной; таковой является упорная, систематическая работа, сознательно ориентированная в известном направлении. Вспомните Райского в «Обрыве»,— что у него получилось? Человек, творящий в состоянии «вдохновения», остается самим собой, а не становится выше себя. Результаты «вдохновения» тем больше, чем более основательная работа предшествовала вдохновению.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
24.02.1954
Важно то, что Вы признаете существование «вдохновения» как особого состояния творческой деятельности человека и в то же время существование подсознательной работы человеческого мозга. На этом и можно поставить точку в нашей дискуссии. Но все же мне хочется сделать несколько дополнительных замечаний. Во-первых, почему я так горячо отнесся к этому вопросу? Да потому, что «властители наших дум» никак не хотят понять, что человек — не заводная игрушка, а из первого Вашего письма мне показалось, что и Вы смотрите на дело приблизительно так же. Ведь для них человек — это заводной солдатик, которого можно завести, а потом — надавишь одну кнопку — он возьмет «на караул», надавишь другую — возьмет «к ноге», надавишь на третью — возьмет «на изготовку» и т. д. А человеческая мысленная работа куда сложнее, чем заводная пружина.
И вот благодаря такому недопониманию у нас гибнут сотни и тысячи талантов, а с другой стороны, выплывают на поверхность, заполняют наши кадры, занимают руководящее место тысячи «пустышек», как Вы их очень метко обозвали. А в результате — постепенная деградация целых областей искусства (художественная литература, музыка) и науки (статистика, биология). Эта деградация идет не только сверху, со стороны «производителей», а и снизу, со стороны «потребителей». Падают вкусы, падает качество спроса, падает интерес. К сожалению, тот разговор, который был у Вас с ученицей Ект. В-ны и который приводится в Вашем письме — это не исключение, а «тип». Полнейшее terre a terre, отсутствие высших интересов, запросов — к сожалению, все это очень характерно и очень обычно.
Вы сравниваете в письме нас (т. е. себя и меня) с мамонтом, воскресшим под Москвой. Что же, я это сравнение принимаю и даже нахожу его очень (чересчур) лестным. Ведь представляете себе, если бы это на самом деле случилось, что бы произошло? Сотни тысяч, нет, миллионы москвичей устремились бы куда-нибудь в Погонно-лосиный остров посмотреть такое чудо. И сколько бы было разговоров, толков, сейчас же возник бы комитет по охране мамонта, сотни тысяч людей впервые бы задумались о том, что надо всемерно беречь и охранять природу. У И. И. Пузанова есть стихотворение под заглавием: «Красота, которая уходит». Ведь это тоже была бы такая «красота». И очевидно, мы с Вами тоже принадлежим к этой же категории «красоты»… Ну что же, пусть будет так!..

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
31.03.1954
Увидев Вас, я ясно почувствовал, что старость не страшна, если она такова, как Ваша,— ясный ум, твердый дух и неугасающая любовь к делу своей жизни.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
17.08.1954
Сейчас Вы засаживаетесь за писание диссертации. Не знаю, как Вы, а для меня писание всегда было и источником радости, и источником страданий. Иногда писалось легко: мысль работала так быстро, что рука совершенно не поспевала за ней. Удачные формулировки, меткие сравнения, острые возражения (но всегда вполне корректные) так и просились на бумагу. Вот такими днями (и минутами) надо очень дорожить. Иногда кажется, что же тут особенного, позднее напишу не хуже. Это тяжелое заблуждение. Раз сгоревший порыв уже не возвращается, и «потом» выходит всегда бледным, слабым, худосочным… Мы снова возвращаемся к теме о «вдохновении»… А бывают дни (и недели), когда ничего яркого не приходит в голову, мысли тянутся, как неломаные макароны, путаются, скользят… И все, что написано в таком настроении, потом бросаешь и рвешь.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
22.10.1954
Чем дольше продолжается наше знакомство, тем большее значение приобретают для меня Ваши письма: Вы единственный человек старшего поколения, с которым я могу говорить обо всем и советы которого для меня всегда интересны и ценны. Удивительно, как при всех невзгодах, выпавших на Вашу долю, Вы сберегли свой светлый оптимизм и доброжелательное отношение к людям… Я пессимист, мизантроп и циник; противовесом этому является главным образом то влияние, которое исходит от Вас.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
1.12.1954
Мне доставило большое удовольствие (поверьте, говорю совершенно честно) то, что Вы не согласились с моим определением Leuc. obscurata Std. Это показывает, что Вы воспринимаете мои замечания и указания не пассивно, а активно и критически. Это очень приятно.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
9.01.1955
Никто столько раз не напоминал мне о диссертации, как Вы. Поэтому я сдал ее в срок (опоздание 9 дней — не в счет) до некоторой степени в пику Вам. Хотя я и знаю, что Вы подкалывали мое самолюбие для моей же пользы, но все же было досадно — почему Вы сомневаетесь?

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
11.01.1955
Дорогой Андрей Андреевич,
от всей души, от всего чистого сердца поздравляю Вас! Только что получил Ваше письмо и радуюсь бесконечно! Это действительно подвиг — закончить докторскую диссертацию в намеченный срок. Крепко, крепко жму Вам руку и, если разрешите,— целую Вас! Ура!!!…
В своем письме ко мне Вы пишете: «Никто столько раз мне не напоминал о диссертации, как Вы. Поэтому я сдал ее в срок… до некоторой степени в пику Вам». Ну что же, дорогой Андрей Андреевич, я с радостью приемлю от Вас эту «пику».

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
4.02.1955
Я все больше к Вам привязываюсь и теперь очень остро ощущаю те 600 км, которые нас разделяют.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
15.02.1956
По последним сведениям, Трофим Денисович * окончательно разжалован и назначен в Одессу директором Генетического института собственного имени. Слышал я также, что Тимофеева-Ресовского назначили директором ин-та в Иркутске.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову

27.02.1955

Дорогой Сергей Сергеевич, я обращаюсь к Вам с большой просьбой — окажите мне доверие и честь опубликовать свою первую работу по бабочкам совместно с Вами. Пусть это будет обзор рода Phragmatoecia Советского Союза.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
13.03.1955
Дорогой Андрей Андреевич, опять не писал Вам целую вечность! Отвратительное настроение, и писать не хочется — не хочется передавать его Вам. Так, внешне судя, я «здоров», т. е. одет, изредка даже выхожу наружу, но все мои стариковские «болести» к весне обострились, и силы, я чувствую, убывают с каждым днем. А главное — глаза! Я стал совсем плохо видеть и, чтобы написать Вам, должен выбрать самое светлое время дня — 12—1 ч. Бабочек совсем не вижу: Ваши коробочки так и стоят — изредка я их открываю, гляжу и, вздохнув, снова закрываю. Постепенно приучаю себя к мысли, что надо писать в ЗИН (Зоол. ин-тут Ак. наук), чтобы присылали человека и забирали бы мои коллекции в Ленинград. Но это трудная и мучительная операция, и душа никак не хочет с этим примириться… А в общем отвратительно — скверно. Все надеялся на весну — но вот и весна пришла, а видеть — не вижу.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
22.05.1955
Совершенно неожиданно мой брат Николай оказался пророком — он писал Вам, что я не скоро Вам буду писать, и так оно и оказалось! Простите меня, дорогой Андрей Андреевич! Сам не знаю, как это вышло… Все это время я чувствовал (да и сейчас чувствую) себя отвратительно— совсем собрался умирать. Целыми днями сплошь лежал на кровати, не шевелился и не думал. Угрызался совестью, что Вам не пишу, и не хватало сил и решимости сесть за стол и взять в руку перо. Мысленно написал Вам несколько десятков писем, а фактически не написал ни одного. Сегодня мне как будто несколько получше, и вот я Вам пишу (совсем как Татьяна…). Прежде всего хочется порадоваться с Вами вместе тому, что Ваша диссертация, хотя и не спеша, но твердо и уверенно движется к финишу. И у меня теплится надежда, что я еще доживу до радостной телеграммы: «Диссертация прошла блестяще!!»

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
4.11.1955
А затем хочется от всей души поблагодарить Вас за Ваше последнее такое дружеское и теплое письмо. Конечно все Вы в нем пишете про операцию совершенно справедливо, но имейте в виду, что у меня все это дело осложняется еще страшной двусторонней грыжей, которая меня совершенно изуродовала. Доктор, который меня лечит, категорически отвергает возможность подобной операции. Вся надежда остается только на синестрол, дозу которого я все время увеличиваю и увеличиваю, медленно приучая мое сердце. Что касается предложенной Вами помощи, то я Вам чрезвычайно благодарен и не отказываюсь, но пока нужды в ней не чувствую; пусть она останется в качестве резерва.
Очень порадовало меня Ваше согласие взять мой энтомологический шкаф, все-таки пятнадцать больших деревянных ящиков со стеклянными крышками — это будет для Вас «находкой»; забрать же его Вы сможете тогда, когда приедете за Вашими книжными шкафами.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
15.12.1955
Р. S. Ни слова не написал Вам о своем здоровье, да, по правде говоря, и писать-то нечего. Продолжаю лежать и сам не знаю, когда лежанью будет конец. Сейчас у меня полоса улучшения. Глотаю синтомицин, впрыскивают стрептомицин, и пока это продолжается, наступило заметное улучшение, но надолго ли? Уже два раза всякие эти «мицины» меня подводили: чуть закончишь их прием, и через 2—3 дня снова наступает резкое ухудшение; боюсь, что и в этот, третий раз повторится вновь та же картина. Вот и все! С. Ч.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
27.12.1955
Все-таки посылаю Вам с ним мой цейсовский рисовальный аппарат и надеюсь, что и Вы не захотите меня обидеть, отказываясь от него. Пусть он будет напоминать Вам обо мне каждый раз, как Вы будете его доставать. Кстати замечу, что на нем надет рейтер (моего изобретения) с двумя вогнутыми линзами. Это мое изобретение для близоруких глаз, которое Вам, конечно, не нужно, но пусть и оно едет к Вам. У меня еще старая модель с маленьким зеркалом, сказать по правде, я не знаю, для чего нужно такое большое зеркало, как у новых моделей. Во всяком случае, для наших надобностей маленькое зеркало вполне достаточно. Помните только, что столик для рисования должен быть поднят так, чтобы расстояние от глаза до него равнялось расстоянию ясного зрения (25—30 см). В-третьих, относительно наброска моих взглядов на систематические категории. Я вполне понимаю Вас, когда Вы пишете, что не во всем со мной согласны; иначе и быть не может, так как мои положения абсолютно ничем не подкреплены и не развиты. Если же Вас все-таки мои взгляды заинтересуют, то я с радостью готов поделиться ими с Вами в любом объеме вплоть до «диссертации» в несколько десятков писем по 8— 12 страниц каждое! Конечно, при условии, что Н. С.* согласится терпеливо выстукивать на машинке то, с чем он сам не согласен.
В-четвертых, меня очень удивили (приятно) ваши исторические отступления. Я за Вами не знал такого «греха» и очень ему радуюсь: все это украшает нашу жизнь и дает ей более полное содержание. К сожалению, сам я не читал ни Момсена, ни Плутарха, а с Цезарем знаком почти только по его De bellum gallicum и очень об этом сожалею. Относительно же брюсовского стихотворения ничего пока не скажу. При первоначальном чтении оно мне не очень понравилось, слишком жесткий язык и нет музыки стиха, что я очень ценю в поэзии; но возможно, если я еще и еще вчитаюсь в него, может быть, мое впечатление и изменится.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
Телеграмма
Из Горького № 116 7-го 07 ч 50 м пор. № 1
Новому доктору Слава! Слава!! Слава!!!
Многая лета!!
Ликую вместе с Вами всей душой, всем сердцем! Крепко, крепко обнимаю Вас, целую, поздравляю.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
18.02.1956
Ну, а теперь несколько слов о генетике.
Конечно, не только одного письма, но и целого десятка было бы мало, чтобы достаточно полно и ясно ответить на все Ваши вопросы, но общее впечатление от Вашего письма заставляет думать, что Ваше мнение о ней неправильно. Из всех биологических дисциплин генетика является самой экспериментальной; как она родилась на базе экспериментов Менделя по скрещиванию различных сортов Горохов (менделизм), так она и до сих пор строится на базе точных, планово задуманных и строго анализируемых экспериментов. Эти эксперименты либо подтверждают уже установленные и предвидимые закономерности, либо дают иногда непредвидимые результаты, и в таком случае являются исходным моментом для ряда новых экспериментов, значение которых выяснить наблюдающиеся аномалии и дать им новое теоретическое обоснование. Так на базе все новых и новых экспериментов растет генетическая наука и углубляется ее содержание. Объединяющим все великое разнообразие десятков тысяч генетических экспериментов является представление о существовании материального носителя наследственности — «гена», который подобно «центру свечения» — «из логической абстракции становится реально существующим образованием». Конечно, гена пока еще никто не видал (хотя возможно, что под электронным микроскопом его и видели, но пока его природы не признали), но ведь и химики, наверное, атомов не видали, а тем не менее на их реальности строится вся современная химия и больше того, современная ядерная физика. В настоящее время в генетике ведется ряд тонких и остроумных экспериментов с целью глубже заглянуть в самое существо и строение гена и закономерные процессы в нем и под его воздействием протекающие в организмах. Недаром некоторые генетики увлекаются аналогией между генетикой и химией и объявляют ген «атомом наследственности». Правда, до последнего времени между атомом и геном была та существенная разница, что атом представлялся неизменным и неделимым, а ген мог менять свою природу и реакции, но атомная физика показала, что и это различие не безусловно (изотопы).
Чтобы закончить письмо каким-либо конкретным примером, возьмем случай скрещивания чистопородной серой мыши с чистопородной белой, о котором я писал в прошлом письме. Каждая мышь получает свои наследственные задатки (факторы-гены) от обоих своих родителей. Поэтому каждый признак живого существа определяется взаимодействием гена этого признака, полученного от отца, с геном этого же признака, полученного от матери; чтобы выразить эту двойственность, принято в генетике изображать оба гена, относящиеся к одному признаку и полученные от отца и матери, в виде дроби, у которой числитель изображает ген одного родителя (безразлично какого), а знаменатель — ген, полученный от другого родителя. Условно принято обозначать доминантные гены большими буквами, а рецессивные — такими же малыми. Как Вы понимаете, серый цвет у мыши доминирует над белым. Таким образом, если для признака «цветности» мы примем символом букву С, то чистокровная белая мышь будет иметь символом соответственно С/С. При образовании половых клеток (гамет) как у самца, так и у самки происходит расщепление генов каждого признака, так что ген от одного родителя уходит в одну половую клетку, а ген от другого родителя отходит в другую гамету. Таким образом, каждая половая клетка (яйцо и сперматозоид) несет всего-навсего по одному наследственному фактору (гену) от каждого признака; этот важнейший процесс образования половых клеток во всех деталях изучен теперь под микроскопом («цитология наследственности»). Только при оплодотворении — слиянии половых клеток самца и самки — восстанавливается двойная (зиготная) наследственная природа каждого признака.
В чистой породе серых мышей, имеющих генетический символ С/С, при расщеплении гамет образуются половые клетки, несущие ген С, при расщеплении гамет чистопородных белых мышей — с/с — образуются половые клетки с геном — с. Таким образом, при скрещивании серой мыши с белой будут получаться зиготы с геном С от одного родителя и с геном с от другого (гибриды или «гетерозиготы») строения С/с. Будут ли эти особи белыми или серыми? Присутствие гена С в ядре клетки обусловливает, при известных нормальных условиях развития организма, образование в клетке серых пигментов; напротив, в клетке, несущей несколько измененный (относительно С) ген с, такая способность образовывать серый пигмент отсутствует. У гетерозиготных особей С/с наличие одной дозы С оказывается достаточным, чтобы вызвать появление окраски и, таким образом, все гибридное поколение (F от такого скрещивания окажется окрашенным. При образовании гамет у этих гибридов (гетерозиготов) снова произойдет чистое расщепление генов, полученных от обоих родителей, т. е. гамет с геном С и гамет с геном с в равных количествах.
…В генетике именно то и дорого, что наблюдается полное взаимодействие и слияние между теорией и экспериментом: теория строится на основе эксперимента, а эксперимент строится на основе теории.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
12.03.1956
В Вашем письме Вы задаете мне ряд интересных вопросов и просите меня продолжать инструктировать Вас по части генетики. Ваши вопросы все очень дельные и в то же время весьма пестрые по содержанию, и на одни из них можно было бы ответить Вам немедленно, а другие требуют для своего ответа достаточно глубокого понимания генетических законов; поэтому я откладываю Ваше письмо и Ваши вопросы до другого раза (но не в долгий ящик), а сейчас хочу посвятить Вас в основы другой очень близкой генетике науки — цитологии наследственности — теснейшим образом переплетающейся с генетикой.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
9.04.1956
Ну, теперь второй вопрос: дорогой Андрей Андреевич! ведь мы с Вами хорошие друзья и оба люди честные и прямые; давайте же раз навсегда так или иначе покончим вопрос о бывшей моей библиотеке! Который уже раз Вы обращаетесь ко мне с вопросом, не следует ли ее передать куда-либо в другие руки, и каждый раз меня начинает мучить сомнение, не есть ли это с Вашей стороны деликатная форма, чтобы избавиться от этой злосчастной библиотеки. Давайте же, дорогой Андрей Андреевич, раз и навсегда покончим с этим вопросом и больше не будем к нему возвращаться. Дорогой Андрей Андреевич, ответьте же мне раз навсегда совершенно ясно, спокойно и прямо на следующий мой вопрос: рады ли Вы, что я Вам эту библиотеку передал и Вам приятно ее сохранить у себя или же она по той или другой причине Вас стесняет и тяготит и Вы были бы рады ее куда-либо передать? Ответьте мне только совершенно четко и прямо! Не бойтесь, что Вы меня можете обидеть. Ведь мы же с Вами хорошие друзья и хорошо можем понимать друг друга.
Если верен последний мой вопрос и Вы все же предпочли ее куда-нибудь отдать, то давайте думать вместе, как это сделать наилучшим образом. Но если бывшая моя библиотека, а теперь Ваша все же доставляет Вам некоторую радость и наполняет Вашу работу над бабочками большим и лучшим содержанием и Вы рады сохранить ее у себя, то, конечно, это меня глубоко обрадует.
Только еще раз прошу Вас, дорогой Андрей Андреевич, давайте раз и навсегда покончим с этим, в сущности, может быть, ненужным и тяжелым вопросом! И как бы Вы его ни решили, мы ведь все равно останемся с Вами откровенными и добрыми друзьями!!»

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
13.04.1956
Что касается моих «писем о генетике», то мне почему-то кажется, что они для Вас мало интересны. Будемте, дорогой Андрей Андреевич, и в этом отношении совершенно откровенны с Вами. Ведь я хотел в них дать Вам те генетические основы, без которых немыслимо понимание моей работы, находящейся у Вас. Но если Вы находите, что хороший учебник Вам даст больше и лучше, чем мои письма, то я охотно уступлю свое место без малейшего чувства обиды. Не знаю только, где Вы сможете его достать, так как, насколько мне это известно, все учебники и книги по научной генетике по приказу свыше были сожжены и сохранились лишь в редких частных библиотеках. Из учебников лучшим я считаю книгу Синнота и Дёна. Лучше в первом издании, так как во второе издание внесены многие лишние подробности и дополнения. Что касается моей программы курса генетики, то она едва ли сослужит какую-либо услугу, так как она составлена по моему личному плану и по лично вложенному содержанию курса.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
11.04.1956
Только что принесли Ваше письмо, которое я столько времени ожидал. Разрешите мне ответить сразу на Ваш вопрос с тем, чтобы больше уже никогда к нему не возвращаться: я очень горжусь тем, что Вы нашли возможным передать свою библиотеку мне, она мне очень много доставляет радости, и последнее, с чем бы я расстался из своего имущества (включая и бабочек) — это с Вашей библиотекой.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
15.04.1956
Отвечу сейчас пока на один Ваш генетический вопрос, который давно уже вертится у меня на языке, но все как-то не доходили руки. Говоря о серой окраске мышей или крыс, я указывал на то, что гетерозиготные по окраске особи (С/с) будут такие же серые, как и гомозиготные окрашенные особи (С/С). Вы спрашивали, почему так? Казалось бы, должно было бы быть так, что гетерозиготные особи должны бы быть светлее, чем гомозиготные, так как в этом случае серая окраска передается только от одного из родителей, а не от обоих. Ваш вопрос совершенно резонен и на него можно ответить лишь так, что все зависит от «силы» доминантного гена. Генетике известно множество случаев, когда дело обстоит именно так, как предполагаете Вы. Классическим примером этого служит растение Mirabilis jalappa. Это растение имеет два сорта: с ярко-пунцовыми цветами и белыми цветами. Если скрестить два таких растения между собою, то все гетерозиготное первое поколение (F|) (Filial 1) имеет цветы розовые — промежуточной окраски между обоими родителями. При скрещивании между собою двух таких гетерозиготных особей (или при самоопылении) получается второе дочернее поколение (Filial second) F2, которое дает расщепление приблизительно—1/4 пунцовых особей (С/С) + 2/4 розовых особей (С/с) -|- 1 /4 белых особей (с/с), т. е. расщепление по фенотипу окраски в точности соответствует расщеплению по генотипу. Отсюда следует, что для получения пунцовой окраски обязательно требуются две доли наследственного материала, а что одна доля даст лишь половинный эффект. Очевидно, что в случае серых мышей ген окраски, привнесенный только одним родителем, обладает способностью вызывать в волосяных клетках образование такого количества пигмента, что мы нашим глазом не в состоянии различить серую окраску гетерозигота от серой окраски гомозигота.
Весьма возможно, что если бы мы стали изучать окраску мыши при помощи какого-либо специального колориметрического прибора, то мы обнаружили бы некоторую разницу между гомозиготами и гетерозиготами, но наш глаз для этого слишком груб. Дело обстоит примерно так же, как если бы мы взяли банку хороших густых чернил, отлили бы половину и добавили бы ее водой. И в этом случае, взглянув на банку, мы не заметили бы разницы в ее окраске с тем, что было раньше.
В период «юности» генетики существовала очень простая и очень красивая теория «присутствия и отсутствия».
По этой теории разница между доминантом и рецесси- вом определялась тем, что у доминанта соответствующий ген (например, окраски) «присутствует», а у рецес- сива этот же ген «отсутствует». В настоящее время эта теория в ее первоначальном виде отставлена; соответствующий ген «присутствует» как у доминанта, так и у рецессива, но у рецессива по сравнению с доминантом имеется некоторая внутримолекулярная перегруппировка, в результате которой воздействие гена на плазму клетки, его содержащей, изменилось и уже не вызывает образования пигмента.
Вообще же реализация признаков (его характер и сила) внутри клетки — вещь очень сложная и зависит от взаимодействия ряда факторов (причин). Эту зависимость я иллюстрировал на своих лекциях следующей довольно красивой схемой:

Боюсь, что многое в этой схеме останется для Вас непонятным. Но сразу ведь всего не объяснишь! Мне хочется только показать Вам, насколько сложна обстановка реализации признака и как важно для этого определенное отношение между всеми воздействующими на признак факторами. При нарушении влияния хотя бы одного из них характер и сила признака могут оказаться совершенно нарушенными.
Что же касается Вашего вопроса о поседении волос в старости, то это проблема не генетическая, а физиологическая. Ведь седеют одинаково волосы как совершенно черные, так и шатеновые всех оттенков, равно как и белокурые. Это происходит не вследствие изменения пигмента, а вследствие отмирания пигмента клеток (от старости) и замещения их клетками, наполненными воздухом, который в отраженном свете и дает серебристобелую окраску.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
7.05.1956
В одном из Ваших предшествующих писем Вы спрашиваете моего мнения, какую Вам выбрать для себя тему, и приводите их несколько штук. Дорогой Андрей Андреевич, что же я могу Вам посоветовать? Ведь Вы же сами доктор химических наук и, конечно, хорошо понимаете, что дело не в названии темы, а в том, чтобы тот или другой вопрос, та или другая проблема захватила Вас целиком от волос на голове до кончиков больших ногтей на ногах, и если это случится, то всякая тема будет великолепна; должен только предостеречь Вас от таких громадных, неохватных тем, как, например, ревизия системы высших таксономических категорий какой-либо, даже незначительной группы. Ведь Вы стоите на совершенно правильной позиции, что для построения действительно «естественной» (т. е. филогенетически правильной) системы надо привлекать все признаки, какие только могут быть использованы (морфологические, анатомические, физиологические, генетические, экологические и т. д.). Чтобы как следует обработать даже небольшую группу, надо иметь по ней по возможности исчерпывающий материал, а кроме того, неограниченный запас времени для работы.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
23.05.1956
Большое удовольствие получил от Ваших сообщений относительно «сомнительных» бабочек; все-таки мои стариковские полуслепые глаза на этот раз меня не подвели, хотя в других случаях они могли ляпнуть такой «ляпсус», что даже чертенята и те бы покраснели.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
1.06.1956
Я все еще живу под впечатлением нашей встречи (27—28 мая 1956 г. А. А. Бундель с женой, Екатериной Васильевной, навещали С. С. Четверикова).
Какие вы оба милые и хорошие, что не пожалели времени и сил, чтобы навестить меня, старика. Я то и дело вспоминаю вас обоих, и не подумайте, что только тогда, когда на столе появляется что-либо из ваших даров, хотя должен признаться, что этих даров так много, что, как говорится, конца и края им не видно. Кое-что мы уже прикончили (апельсины, ананас, пирожки и булочки), но вы навезли такую массу всего, что каждый день для меня вскрывается новый сюрприз. Еще и еще раз громадное вам спасибо за ваше баловство. Но, повторяю, еще чаще, пожалуй, вспоминаю вас обоих, вспоминаю наши разговоры, вспоминаю вашу ласку и сердечное внимание!
Особенно много я думаю о том, что Екатерина Васильевна рассказывала про свою педагогическую работу. И, знаете ли, какая дикая мысль приходит мне в голову? Ведь, может быть, то, что она рассказывала про своих студентов, вовсе не «стихийное бедствие», а преднамеренная и обдуманная переделка нашей современной «интеллигенции». Ведь именно такие работники нужны нашему строительству: знающие и вызубрившие все то, что им полагается знать «от селева до селева» и не заглядывающие за края этого «селева», куда их не просят. Об этом пусть думают другие, специально для того существующие люди. Ведь прежний идеал «критически мыслящей личности» давно сдан в архив и объявлен неблагонадежным. И всюду господствует молчаливый девиз: «не должно сметь свое суждение иметь». Воистину дикая мысль, но она как-то неотступно навязывается сама собой…

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
18.06.1956
…В 7.40 отправился с Катей за город. И как странно все получилось: Катин брат находится сейчас в санатории между Щелковом и Монино. Когда мы сошли с поезда и выяснилось, что надо добраться до дер. Анискино, я сообразил, что это то самое Анискино, где Вы жили. Действительно, там находится суконная фабрика — ныне им. Свердлова. Последние сомнения рассеялись, когда, проходя мимо церкви в Анискино, мы увидели большой черный надгробный камень с надписью — «Дмитрий Иванович Четвериков, умер в 1910 г.— и Александра Александровна Четверикова, умерла в 1912 г.» Сейчас на территории Вашего имения, рядом с старым домом, построено новое трехэтажное здание санатория Министерства иностранных дел. Ваш старый дом, построенный в стиле не то тирольского домика, не то швейцарского шале, стоит в полной сохранности, и в нем сейчас дом отдыха. Кстати, брат, слышавший кое-что из истории этих мест от немногих жителей, рассказывал, что они до сих пор вспоминают прежних владельцев с уважением. Вещественным доказательством этому служит то, что в столовой в шкафах за стеклом в полной сохранности хранятся Ваши столовый и чайный сервизы. Парк возле дома в очень хорошем состоянии, пруды около Клязьмы чистили в прошлом году земснарядом.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
21.06.1956
Очень было приятно читать в Вашем письме, что Вы побывали в тех местах, где протекло все мое детство. Правда, ведь хорошие места?! А если к этому прибавить еще, что каждый овражек, каждое болотце, чуть ли не каждое дерево связаны с яркими детскими воспоминаниями, то Вам станет понятна вся моя любовь и привязанность к этим местам. Должен только внести в Ваши описания одну существенную поправку. То имение, о котором Вы думаете, что я в нем провел свое детство,— это Райки, имение, соседнее с нашим. Правда, это имение тоже было куплено моим отцом во время первой мировой войны, но никто из нашей семьи в нем никогда не жил, хотя мы постоянно в нем бывали и очень его любили. Наше же «родовое гнездо» — Кашинцево было расположено рядом с Райками на том же левом берегу Клязьмы, но ближе к Анискину. Оно было менее «старинно», чем Райки, которые видели в своем парке Екатерину II (при Абазе), но в нем тоже был большой фруктовый сад с ягодником, а главное, большая и очень благоустроенная ферма, где жили отцовские любимицы — белые коровы альгаузской породы. Что сейчас там, в точности не знаю, говорят, будто бы свинарник. И дорога в Бирлюковскую Пустынь, которую Вы описываете, и купание в Воре — все это мне ужасно близко и знакомо; а та песчанистая местность, о которой Вы в своем письме упоминаете,— это знаменитая «тарпеева полянка» — единственное место, известное мне к северу от Москвы, где из года в год ловилась Oeneis tarpeja, а ближе к Бир- люковской Пустыни была «аполлонова поляна» — тоже единственное место, где попадался аполлон.
Очень только было грустно читать то, что Вы пишете про Клязьму,— в наше время это была тихая и очень чистая река. Увы! Все меняется!
Чрезвычайно радуюсь той возможности печатания Вашей диссертации, о которой Вы упоминаете в письме. Что же касается гонорара, то не в нем дело. Деньги — дело наживное, а вот спасти свой труд и свои мысли — неизмеримо важнее.
О себе ничего хорошего сообщить не могу — все прихварываю, все качусь под горку, сопротивляюсь и руками и ногами, но большого толку нет: от судьбы никуда не уйдешь!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
30.08.1956
Как и до сих пор, основным методом обособления вида остается метод морфологического (анатомического) сравнения. А к этому основному методу систематики постепенно прибавляются другие — вспомогательные: эмбриологическое сравнение, физиологическое (serum), генетическое (учение о мутациях), экологическое, географическое и т. д. Важно только то, что все эти методы подчиняются основному содержанию понятия вид, как Paarungsgemeinschaft.
На этом покамест поставлю точку. Радуюсь тому, что наша переписка возобновилась и что чувствую Вашу ко мне духовную близость.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
20.09.1956
Вы пишете, что обмениваетесь письмами только со мной, а у меня большая переписка. Совершенно верно; но у Вас еще тысячи нужных и спешных дел, у меня же кроме моей «обширной» переписки — НИЧЕГО! И переписка — это единственное, что занимает мой ум и дает ощущение связи с миром. Если бы можно было, так я писал бы Вам каждый день или через день, но мне совестно отнимать у Вас нужное время, хотя я вполне верю, что мои письма доставляют Вам тоже удовольствие…

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
21.10.1956
Часто вспоминаю Ваш приезд и все радуюсь, что удалось хоть еще раз повидать Вас. А завтра жду к себе тоже очень дорогого гостя: проездом из Свердловска в Москву ко мне должен заехать мой самый любимый, самый «знаменитый» ученик, который перерос своего учителя по крайней мере на две головы и теперь — мировая величина—Ник. Влад. Тимофеев-Ресовский (с женой — тоже моей ученицей). Мы с ним не видались почти ровно тридцать лет. Я представляю его себе еще совсем молодым, только что вступившим в научную жизнь, а теперь это уже седовласый старик, и его жизнь сильно потрепала и унесла много здоровья, но он все же еще полон энергии и бодрости.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
31.10.1956
В моем прошлом письме я писал Вам, что жду дорогих гостей — Ник. Влад. Тимофеева-Ресовского с женой. Действительно, они у меня были и прогостили два дня. Встреча была трогательной и радостной: ведь мы не видались без малого тридцать лет. Впрочем, слово «видались» здесь мало подходящее, так как и он и я — мы оба почти слепы. У него оказалась совершенно такая же слепота, как и у меня, и нам приходилось друг друга ощупывать, гладить рукой, а главное — слушать. Ведь за эти тридцать лет было столько событий, крупных перемен как в его жизни, так и в моей, что всего и не перескажешь в два дня. Ведь он прожил в Берлине более двадцати лет, изъездил всю Европу и Сев. Америку, встречался со всеми выдающимися генетиками и со многими другими крупными учеными, участвовал во всех международных генетических конгрессах и выступал с докладами во многих научных обществах. Впечатлений масса! Между прочим, он сообщил мне один любопытный факт (если, конечно, чего-нибудь не напутал): в 1937 в Берлине был международный конгресс энтомологов, на котором при открытии вместо полагающейся по узусу Prasidenzrede был зачитан… как Вы думаете что? — мой доклад «Основной фактор эволюции насекомых» (в переводе на немецкий язык)!! Вот так штука! Конечно, мне это очень лестно, если действительно все было так, как он рассказывал…

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
3.11.1956
Нас с Катей очень тронуло то, что Вы писали о встрече с Тимофеевым-Ресовским. Мне всегда казалось, что наиболее ценным в человеке, что отличает его от всех прочих тварей, является способность к дружбе — и именно к мужской дружбе. Препятствует ли его работе ухудшение зрения? Он, конечно, рассказывал Вам о современном состоянии генетики. Если это Вас не затруднит, то напишите, пожалуйста, что произошло в генетике после 1926 г. (как Вы сами это говорили, Ваши эпистолярные «лекции» соответствовали уровню конца двадцатых годов)— но по возможности популярно, учитывая мою неграмотность в этом деле.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
5.11.1956
Про посещение Тимофеевым-Ресовским я Вам уже писал, мне кажется, достаточно подробно в предыдущем письме. Вы спрашиваете, снято ли с него все последствие кары. Официально он полностью реабилитирован, но, конечно, среди его недоброжелателей (а такие, конечно, есть и, кажется, их не мало) на него поглядывают косо, и он поступает правильно, предпочитая работать вдали от «центров».

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
20.11.1956
Отвечу на Ваш вопрос о Тимофееве-Ресовском. Конечно, потеря зрения для него ужасный удар, но при его энергии к жизни он всячески старается его преодолеть. У него прекрасная и очень ему преданная жена (тоже моя ученица), которая все ему читает и пишет. Но конечно заменить глаза это не может. Да, места «не столь отдаленные», а тем более «столь отдаленные» отняли у нас многие десятки талантов и, может быть, многие крупнейшие открытия, которые могли бы прославить нашу страну на весь мир…
Что касается новостей из области генетики, то я ничего Вам существенного сообщить не могу. Сейчас генетика подалась в сторону физики и биофизикохимии, в которой я лично ничего не смыслю. Для меня все эти нейтроны, протоны, позитроны и прочие «троны» пустые звуки без четкого содержания, и откровенно признаюсь, что когда об них заходит речь, я чувствую, как мои уши становятся все длиннее и длиннее и начинают хлопать, и все мое лицо как две капли воды начинает походить на мордочку одного Вами любимого и уважаемого животного. Что в этой области сделано, до чего люди добрались — я совершенно себе не представляю, но чувствую, что в конечном итоге мы все же доберемся до того, что такое представляет ген в физическом и химическом смысле и в чем сущность мутационной изменчивости.
Что-то начали за последнее время обо мне вспоминать; конечно это дает мне очень большое удовлетворение. Было очень тяжело и грустно уходить из жизни с сознанием того, что от тебя ничего не остается и что твоя жизнь прошла впустую, не дав миру ничего. Но вот сначала за границей, а затем и у нас моя генетическая работа (которая имеется у Вас на руках) стала упоминаться большей частью с очень лестными эпитетами — «замечательная», «прекрасная» и даже «сделавшая эпоху». Все это мне конечно очень приятно. Не подумайте, что во мне говорит тщеславие, я абсолютно далек от этого мелкого чувства. И я испытывал бы такую же радость, если бы при этом никогда мое имя не поминалось. Это даже не славолюбие, потому что за славой я никогда не гонялся. Но в то же время ужасно хочется, чтобы после смерти что-то от тебя осталось! Помните, Пушкина:
«Нет, весь я не умру, Душа в заветной лире Мой прах переживет И тленья убежит…»
Ведь все-таки удивительная штука — эта «человеческая душа». Ну не все ли мне равно: будут ли меня вспоминать или нет, когда я исчезну для мира, а мир исчезнет для меня?! А вот оказывается, что нет!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
26.12.1956
На днях в моей жизни случилось следующее событие: я, кажется, писал Вам, что ко мне являлась группа студентов с просьбой ознакомить студенчество с современным положением в генетике; предложение, конечно, очень лестное, но и тогда уже мне показавшееся мало осуществимым, во-первых, по состоянию моего здоровья, а во-вторых, я сомневался в том, получат ли на это студенты разрешение от начальства. Так оно и вышло! Им было объявлено, что пусть слушают кого хотят, только НЕ Четверикова! Вместо меня студенты вызвали из Москвы в качестве лектора — математика Ал. Андр. Ляпунова, глубоко интересующегося как биологической, так и особенно физической стороной проблемы наследственности. Он вполне в курсе важнейших работ в этой области и смог подойти к проблеме наследственности не с чисто биологической стороны, как физик и математик, что было особенно важно, так как проблемой наследственности сейчас заинтересовались не только биологи, а даже, пожалуй, главным образом — физики и биохимики, и студенческая аудитория больше чем наполовину состояла из студентов физического и радиофизического факультетов. Сколько можно судить по словам самого лектора и по многочисленным запискам, им полученным,— обе читанные им лекции прошли вполне удачно и, конечно, сильно всколыхнули гнилое болото Горьковского университета. Вечером А. А. Ляпунов (с супругой) обедали у меня, рассказывали много интересного и про студенчество и про «профессуру» — как Московского, так и других университетов. Мы от души выпили с ними и за процветание научной генетики, и за наших настоящих генетиков — как стариков, так и их продолжателей, и весь этот вечер оставил после себя крайне приятное воспоминание.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
1.01.1957
…а теперь еще несколько слов о «философии». В моем определении понятия вида Вас, очевидно, смущает слово «потенциально», и Вы уже не в первый раз возвращаетесь к возможности экспериментально удостовериться в потенциальной способности к скрещиванию между двумя особями одного вида, взятыми из двух отдаленных географических местностей. Ну да разве такой эксперимент действительно часто бывает нужен? Неужели же, чтобы удостовериться в потенциальной способности Матрены Егоровны из Краснодара вступить в брак с Максимом Мартыновичем из Архангельска, как и вместе с тем установить их принадлежность к одному виду Homo sapiens, необходимо их свести вместе и поженить? Конечно, в сравнительно редких случаях, как например, с Calle- rapia … и С … такая проверка на «скрещивание» была бы очень желательной и сильно облегчила бы работу систематика, хотя и в этом случае вопрос о потенциальной возможности или невозможности скрещивания может быть разрешен и другими косвенными методами (сравнительно-анатомическим и морфологическим исследованием, изучением эмбриональных фаз, физиологическими данными и т. п.). И все-таки я надеюсь, что если Вы еще разик внимательно продумаете мою аргументацию, то Вы согласитесь со мной в том, что объективно существующая категория «вид» и чисто субъективная, существующая только в нашем мозгу как особая категория «род» — два рода понятий, принципиально отличных друг от друга, а потому не подлежащих сопоставлению или соподчинению. Конечно, точное изучение границ, в пределах которых могут колебаться признаки одного и того же вида,— дело нелегкое и нередко приводящее к ошибкам (я нарочно употребляю слово «изучение», а не установление границ, чтобы не было ни малейшего сомнения в том, что эти границы не устанавливаются исследователем и не зависят от усмотрения человека, а только изучаются им как существующие вне исследователя — объективно).
Еще два слова о генеалогическом древе. Конечно, это реальность, в этом Вы совершенно правы, но при установлении родственных (родовых и выше) категорий все зависит от того, где Вы своей умственной аналитической пилой вырежете ветку или кусочек ее, который Вы и назовете тем или иным родовым названием. Повторяю, тут никаких объективных законов быть не может, и это дело исключительно Вашего субъективного вкуса. А кровное родство ведь можно проводить не только до десятого, но и до сотого колена, и опять-таки тут никаких объективных мер и границ нет и быть не может. Ну вот пока довольно, пофилософствовали…

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
16.01.1957
Вашу статью я получил и внимательно прослушал. Замечаний будет порядочно, я их пришлю вместе с рукописью. Только несколько общих замечаний: зачем Вы пишете Phragmataecia, а не Phragmatoecia? Очевидно, по ЗАЙТЦУ? Я, конечно, Neumann’a (автора) не видал, но, зная щепетильность Staudinger’a в транскрипции названий, думаю, что правильнее писать Phragmatoecia. Авторы статьи должны писаться так: А. А. Бундель и С. С. Четвериков: 1) авторы должны писаться по алфавиту, а 2) 99,9% работы принадлежат Вам, а мне лишь 0,1%…

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
22.01.1957
На днях я получил приглашение из МОИП на первое заседание вновь организующейся секции генетики. Должен был быть доклад Рожновского или Рожковского (как раз в поисках повестки для уточнения фамилии я и опрокинул воду, после чего прекратил поиски) — Вашего ученика? К сожалению, я не смог быть, т. к. в этот вечер должен был присутствовать на докладе в Географическом обществе. Оба доклада происходили в Геологическом институте. Уходя, я слышал в очереди у гардероба оживленные разговоры расходившихся домой генетиков. Заседание прошло в здоровом антитрофимовском * духе.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
6.02.1957
Что касается порядка наших фамилий, то пусть будет так, как хочется Вам. Ведь в конце концов этот спор о «местничестве», который был еще запрещен при Иване Грозном, а в конце концов всякий, кто знает нас с Вами лично, по достоинству оценит и Вашу и мою роль в нашем «труде», а кто не знает, для того ведь это окажется более или менее безразличным. Вот видите, какой я уступчивый! Хотелось бы встретить такую уступчивость и с Вашей стороны…
Перехожу к самому трудному пункту Вашего письма— п. 18 примечаний: Об авторстве при названиях новых видов и форм. Дорогой Андрей Андреевич! не хочу здесь объясняться Вам в любви, но Вы сами хорошо знаете о тех добрых чувствах, которые я питаю к Вам. Я также хорошо знаю и о тех добрых чувствах, которые Вы питаете ко мне, и принимаю целиком все то хорошее, что Вы об них пишете в Вашем письме. Поэтому мне очень тяжело и грустно возражать Вам по существу, и выше Вы видели, как я готов был пойти на уступки Вашим желаниям. Но здесь в вопросе об авторстве я, к сожалению, никак не могу этого сделать. Вы пишете, что «категорически возражаете против» моего положения, чтобы автором новых форм были Вы, а не мы оба. Я бы мог также «категорически» возразить на Ваше желание, но что бы тогда нам делать дальше? Взять по пистолету и повторить дуэль Онегина с Ленским?!. Но, как Вы знаете, я человек мирный и смирный, и думаю, что между хорошими друзьями, какими мы с Вами являемся, нет таких спорных вопросов, которые не могли бы быть разрешены мирным путем. Я понимаю все Ваши хорошие побуждения, на основании которых Вы настаиваете на моем авторстве при новых формах; я очень много об этом думал, много раз спрашивал свою совесть, и она мне всегда отвечала отрицательно. Дорогой Андрей Андреевич! В минуты жизни трудные, когда приходилось принимать то или иное решение относительно своего поведения, я всегда руководствовался одним правилом, которое мне никогда не изменяло. Прежде чем сказать «да» или «нет», я спрашивал себя: пройдет сколько-то времени, все успокоится, и тогда, если я спрошу себя сам — правильно ли я поступил? — и краска стыда мне не зальет лица, то, значит, мой поступок был правильным. И вот по поводу моего «соавторства» я представляю себе: пройдет сколько-нибудь времени и какой-нибудь Кожанчиков , встретив меня, спросит: «Правда ли, Сергей Сергеевич, что под конец жизни Вы дошли до того, что начали описывать и устанавливать новые виды и формы, не только не изучив их как следует, но даже никогда не видев их глазами?» И я чувствую, как алая краска стыда мне бросается в лицо, и я начинаю лепетать что-то несвязное. Неужели же, дорогой Андрей Андреевич, Вам хочется поставить меня в такое положение? Ведь для того, чтобы перед всем миром засвидетельствовать нашу дружбу и взаимное уважение, существует множество других методов и способов, не поступаясь своими принципами. Еще и еще раз прошу Вас, дорогой Андрей Андреевич, продумайте мою просьбу хорошенько, и пусть наша дружба и взаимное уважение станут еще крепче. И если Вы захотите меня, старика, совсем успокоить и утешить, то я очень Вас буду просить после каждого нового названия и перед пометкой «Nov. sp.» поставить три буковки Bdl.!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
20.02.1957
…в конце концов каждый человек мыслит по-своему и на свой лад воспринимает события окружающего мира, а стричь всех под мою гребенку — это не в моих правилах. Замечу только, что, если назначение этого письма было — доставить огорчение и опечалить старика, который всегда относился и продолжает сейчас относиться к Вам с величайшей симпатией и любовью, то эту цель можно считать вполне достигнутой. Но, как говорится, «что написано пером, того не вырубишь топором» и сделанного воротить назад нельзя. Поэтому поставим на этом месте точку и, как говорил мой покойный отец: «Schwamdruber…»
Конечно, нетрудно представить себе и такой случай, когда после нового названия будут выписаны фамилии двух авторов; ведь случаи подобного «двойного отцовства» не так уж редки в человеческом общежитии, но, признаться откровенно, роль подобного фиктивного папаши при настоящем отце всегда казалась мне и несколько смешной, и очень унизительной.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
21.02.1957
Я все же думаю, что мы поступили правильно, высказав друг другу полностью то, что думаем,— ведь так следует поступать людям, которые уважают и любят друг друга. В некоторых местах Вашего письма Вы ко мне несправедливы — это меня и огорчает и радует. Радует потому, что несправедливость такого рода доказывает, что я занимаю определенное место в Вашем сердце — к людям безразличным мы бываем обычно справедливы.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
27.02.1957
От Михаила Алексеевича (М. А. Рябов — старый коллекционер бабочек в Ленинграде) узнал, что в прошлую среду Вы единогласно избраны почетным членом Энтомологического общества. От всего сердца поздравляю Вас.

А. А. Бундель — С. С. Четверикову
27.02.1957
…Вы вновь возвращаетесь к вопросу о наших разногласиях, который, я думал, уже похоронен. Но раз Вы об нем пишете снова, то и мне приходится к нему возвращаться. Вы пишете о третейском суде и в качестве арбитра предлагаете Михаила Алексеевича; но против Вашего предложения у меня возникают три резких возражения: первое — зачем втягивать в наш спор еще третье лицо, которое мы оба глубоко уважаем, но для которого, несомненно, роль судьи будет крайне тяжела и неприятна и если он по своей деликатности сразу категорически не откажется, то мы доставим ему ряд тяжелых и неприятных переживаний. А для чего?!
Второе — предлагаемый Вами третейский суд не может состояться еще и потому, что я-то лично принять в нем участия не могу, а третейский суд в присутствии лишь одной из сторон — уже не суд.
Третье, и самое главное! — за что же нас судить? За наше расхождение во взглядах и убеждениях? Ведь каждый из нас, очевидно, по-своему считает себя правым и, хотя бы десять судей вынесли свои решения, это не сможет нас переубедить, так как насилие не есть убеждение. Поэтому лично мне кажется, что незачем затевать всю эту затею.
Что для меня самое главное—в любом научном исследовании? Это — ПРАВДА!! Не «половинчатая правда», которая часто бывает хуже открытой кривды, а настоящая, полноценная, чистая и честная правда, не допускающая никаких кривотолков и никакой лжи, вольной или невольной! Это всегда было так и останется до последнего мгновения моей жизни; от этого я не могу отступиться, какие бы обстоятельства ни складывались против меня. С этой мерой я подходил и подхожу к Вашей работе о Phragmatoeciae. Выдержит ли предлагаемая Вами форма этой работы указанное испытание? Представим себе обыкновенного читателя, не знающего лично ни Вас, ни меня. Он читает: работа С. С. Четверикова и А. А. Бунделя; никаких объяснений того, какое участие каждый из двух указанных авторов принимал в составлении этой статьи, не указано; какое представление возникает у такого читателя? Ясно — оба автора принимали более или менее равное участие в написании работы. Будет ли это правдой! Конечно, нет! Ведь во всей работе нет ни одной строчки, написанной или продиктованной мною, и вся она целиком — от начала до конца — принадлежит Вам!! Зачем же мы будем обманывать людей, зачем будем допускать вольную или невольную ложь?!
И совершенно то же должен повторить я и относительно наименования двух авторов при новоописаниях: и здесь наличие двух авторов вызовет у читателя представление, что мы оба принимали участие в составлении диагнозов и изучении особенностей каждого вида, но ведь и это будет неправда! Во всех этих описаниях нет ни слова, ни буквы, принадлежащей мне, и значит, присутствие моей фамилии будет обманом и ложью.
Неужели могу я на это согласиться?! Я писал Вам в одном из предыдущих писем, что в своих ответственных поступках всегда руководствовался тем, чтобы поступать так, чтобы при воспоминании об этих поступках не приходилось краснеть за себя, не приходилось краснеть за себя самого перед своею совестью, ни перед кем-либо чужим, даже (!) каким-нибудь «кожанчиковым», а Вы пишете: «А вот на разных «кожанчиковых», что бы они ни говорили, я попросту бы наплевал» Как Вы совсем, совсем меня не поняли!! Ведь дело не в «кожанчикове» или Петрове или Сидорове, а дело в том, чтобы не испытывать стыда за свой поступок!!
Дорогой Андрей Андреевич, я знаю, что Вы подходите к спорному вопросу с совершенно других позиций, знаю, что своим предложением Вы хотели отметить и подчеркнуть нашу дружбу и ту любовь и уважение, которые мы питаем друг к другу и, в частности, преемственность Вашей работы как моего ученика; все это я понимаю и сердечно ценю! Если бы я был зрячий, то, конечно, все могло быть так, как Вы хотите, но тогда я попросил бы Вас выслать мне все Ваши материалы по Phragmatoecia’aM, тщательно бы их изучил, тщательно бы проработал Ваши диагнозы, вероятно, с ними бы согласился, а может быть, и внес какие-нибудь дополнения и изменения, ну, словом, принял бы действительное, а не фиктивное участие в работе. Но сейчас это невозможно…
Какой же найти выход и можно ли его найти? Мне кажется, что можно, и Вы сами указываете его в одном из Ваших последних писем: пускай вся работа о Phragma- toecia идет от Вашего имени. Это будет настоящая, полнокровная, чистая и честная правда. А то, что Вы сделали ее отчасти под моим влиянием и даже руководством — Вы можете указать в конце работы (как Вы об этом и пишете), выразив мне в любой желательной для Вас форме и Вашу дружбу, и Вашу признательность! и это будет тоже ПРАВДА. и эта правда мне будет в сотни раз дороже той кривды, которая первоначально предполагалась».

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
6.03.1957
Спасибо Вам за поздравление с избранием меня в почетные члены ВЭО. Признаюсь чистосердечно, что это избрание доставило мне большую радость, хотя так же чистосердечно признаюсь, что не знаю — за что. Ну какие же у меня перед энтомологией особые заслуги?! В конце концов все в мире случайно…

Николай Владимирович и Елена Александровна Тимофеевы-Ресовские.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
19.11.1957
То, что Вы пишете о Ваших впечатлениях о ЗИНе — конечно, очень серьезно и существенно. Мы все до того «очиновничались», что даже научную работу в крупнейшем научном учреждении превратили в канцелярию с «отбыванием службы» — это ужасно! Это — смерть живого дела! То, что в ЗИНе много кустарщины — всегда меня поражало. Конечно, такие процессы, как каталогизирование, как препаровка, как фотографирование и т. п., «стоят там не на высоте и потому, что у людей нет соответствующих стимулов, нет постоянного стремления делать сегодня лучше, чем вчера, а завтра — лучше, чем сегодня,— отбыл свои 8 часов и думушки нет!
Р. S. Хотелось бы еще сказать пару слов о тифлисском совещании. Если судить только по тезисам докладов, которые были переданы Вам братом, то совещание было гораздо обширнее и интереснее, чем я это первоначально предполагал. На мой взгляд, затронуты были все основные проблемы энтомологии и борьбистская энтомология заняла в нем лишь свое подобающее ей место. Эго я считаю очень большим плюсом. Другое дело — как соответствующие работы были преподнесены. Судя по письму Загуляева (который, правда, там не был) доклады были скомканы, проводились наспех, без всякого обсуждения. Но это уже промахи и недочеты организации. Конечно, возможно, что и научный уровень многих докладов был не на высоте. Но в будущем все это можно исправить. Важно то, что энтомология с коленок снова становится на ноги!

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
1.12.1957
…Сегодня знаменательный день — кончился последний месяц осени и началась настоящая коренная зима — еще три месяца! Еще пять волн холода — Никольская, Рождественская, Крещенская, Афанасьевская, Сретенская, а там ВЕСНА, мой самый любимый месяц — март, когда на солнышке с крыш начинается капель, когда на солнцепеке на тротуарах стоят блестящие лужицы и воробушки берут в них свои первые ванны. Впрочем, у вас, несчастных москвичей, ничего этого нет и вся прелесть весны проходит мимо вас. Вот только надо дожить. Доживу или нет? А надо постараться. Все-таки до чего человек жаден до жизни: ведь вот прожил почти семьдесят восемь лет, слепой, глухой, еле ползаю, все болит, а все-таки жить еще хочется и все еще строишь планы на будущее. А ведь в сущности это «твое будущее» почти никому не нужно…
Впрочем, у меня сейчас наметилась «нужность»: у моей соседки из 5-й квартиры есть дочь, кончающая 10-й класс. Как-то мы разговорились о том, что в средней школе из рук вон плохо поставлено преподавание иностранных языков. Я полушутя предложил Наде научить ее разговорной немецкой речи, за что она ухватилась, и вот у меня оказалась ученица. Аккуратно, каждый день она приходит ко мне, и полчаса мы с ней болтаем по- немецки. Сначала дело шло очень туго, но постепенно язык у нее начал развязываться, и сейчас мы ведем с ней немецкие разговоры на самые разнообразные темы, и хотя она сама еще довольно слабо владеет языком, но зато понимать немецкую речь может довольно свободно, а ведь прошло еще только две недели наших занятий. Если дело так пойдет и дальше и ей эти занятия не наскучат, то я уверен, что к весне она вполне сможет поддерживать немецкий разговор на легкие темы. Вот я и оказался «нужным», и это доставляет мне громадное не только удовольствие, но и удовлетворение!..

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
18.12.1957
…Все-таки Вы не правы, когда утверждаете, что опубликование своей работы — дело второстепенное, и в подтверждение правильности своего мнения указываете на то, что и я сам почти ничего не публиковал. Последний упрек бьет мне не в бровь, а прямо в глаз. Но, дорогой Андрей Андреевич! Вспомните мою жизнь! Ведь я достиг лепидоптерологической «зрелости» только к 1914 году, к моменту организации Московского энтомологического общества, к моменту моего выхода на научно-исследовательскую работу, к моменту опубликования моего доклада — «Основной фактор в эволюции насекомых». Мне тогда было 34 года, и впереди рисовался увлекательный путь работ и исследований… А что потом? Через три года началась революция, и все планы, все мечты пошли прахом. Началась голодуха и погоня за куском хлеба для себя и семьи. Ведь приходилось работать в пяти учреждениях! Преподавание в университете, генетическая лаборатория, Институт Кольцова Н. К., заведование Аников- ской генетической станцией Наркомзема (это в 40 километрах от Москвы), заведование зоологическим отделом Политехнического музея и, наконец, заведования биологическим отделом Большой библиотеки того же музея!! Тут уж было не до публикаций лепидоптерологических работ. К этому времени я перехожу с энтомологических рельс на генетические. Мой энтомологический курс по настоянию профессора Кожевникова у меня отобрали, Московское общество закрылось, а сам я возвращался с моих служб домой как выжатая мочалка. Месяцами не открывал я ни одной коробки с бабочками. С тупым равнодушием видел, как в них заводились вредители и плесень, и только думал об одном, как бы ни о чем не думать. Только в двадцатых годах понемножку прихожу в себя, стряхиваю с себя лишнюю службу, с головой ухожу в генетику и пишу свою главную работу — «О некоторых моментах…». Бабочки оказались на втором плане, «для отдыха». Но все-таки я об них не забываю; понемногу прихожу в себя и строю планы. Но вдруг в 1929 году снова все рушится: против своей воли оказываюсь в Свердловске. Снова оборвалась моя связь с наукой, с моими коллекциями, с генетикой. Снова было не до них. А там дальше три года во Владимире и новая попытка вернуться к лепидоптерам, но без коллекции, без литературы (все это в Москве), так сказать, на чистом месте. Работая над своим докладом «О методах объективной систематики», где, применяя биометрические методы на примере листоверток, пытаюсь показать пути для объективного решения вопроса о степени родства различных видов и родов между собой. Этот доклад я повторил дважды — один раз в Москве, другой раз в Ленинграде, и сейчас я очень жалею, что не обработал его для печати и что он сгинул в водах Леты. А несомненно, в нем было кое-что занятное. И наконец, после Владимира мое горьковское житье (с 1935 года). Перетащил я в Горький свои коллекции, стал подготавливать свою «Крымскую лепидоптерофауну». Сделал для этого довольно много; материалы собраны и в значительной степени обработаны, даже набросаны основные зоогеографические выводы. И все же мечталось: выйду на покой и вплотную засяду за своих крымчаков. Но, как видно, бодливой корове Бог рогов не дает: на покой-то я вышел и… ослеп. И окончательно рухнули все мои замыслы…
Ну скажите же, дорогой Андрей Андреевич! можно ли жестоко судить меня? Конечно, может быть, кто-нибудь другой, более упорный, более цепкий, все же на моем месте дал бы науке что-либо крупное. Ну, а я не сумел и ушел из жизни, не дав и десятой доли того, на что чувствовал в себе силы… Конечно, Ваше замечание безусловно справедливо, но именно поэтому я и писал Вам и Михаилу Алексеевичу, что не следует подражать моему дурному примеру… А все-таки некоторое снисхождение прошу мне оказать.

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
24.06.1958
Впрочем, я Вам соврал, когда написал, что за последнее время не было никаких событий. Очень меня порадовало известие о том, что мой хороший друг и ученик Б. Л. Астауров единогласно прошел в члены-корреспонденты Академии наук. Ведь это уже мой второй ученик, прошедший в академию! И конечно, моему стариковскому сердцу — это радость и гордость.
Вспоминаю я наши СООРы, о которых я, кажется, Вам когда-то рассказывал, но, возможно, Вы забыли. За эти СООРы я очутился в Свердловске и вся моя научная деятельность (и педагогическая) была сломана и втоптана в грязь. А именно эти наши СООРы сыграли главную роль в научном росте моих учеников и в подготовке их к самостоятельной исследовательской работе. Ну что же! Русская пословица говорит: «От сумы и от тюрьмы не отказывайся!», а все-таки какой-то след от моей жизни после меня останется…
В Ваших письмах Вы пишете о том тяжелом впечатлении, какое осталось у Вас от экзаменов как от заочников, так и обыкновенных «очников». Кругом себя я сейчас все время слышу рассказы о том, как идут экзамены в самых разнообразных учебных заведениях, начиная от средней школы и кончая вузами. И всюду и везде одна и та же печальная картина: чрезвычайно низкий уровень развития и совершенно архаический метод преподавания. Везде и всюду — ив школе, и в техникуме, и в вузе — все одно и то же: зубрежка, зубрежка и зубрежка!! Все берется только памятью, никакого научного логического мышления, никакой взаимосвязи и взаимопроникновения получаемых знаний. Перед экзаменами самое напряженное заучивание фактов, примеров и одна забота — донести эту нагрузку памяти до экзаменационного стола и как можно лучше выложить ее перед экзаменатором.
Конечно, есть отдельные студенты, которые сами собой при помощи чтения добираются до осмысленного усвоения проходимых предметов, но таких студентов мало, и они тонут в общей массе «дрессированных на свободе» товарищей. Все это очень печально, а главное, печально то, что этот процесс «обескультуривания» идет крайне медленно, крайне постепенно, а потому для многих проходит незаметно. А когда мы спохватимся, будет уже поздно…

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
5.10.1958
Вместе с Вашим письмом пришел и номер Ботанического журнала. Вчера же вечером Коля прочел мне редакторскую (дискуссионную) статью. Вы совершенно правы: конечно, это материал «для прокурора»; но где-то там решают иначе и награждают орденом Ленина… Я не агроном и, конечно, не могу в полной мере судить о тех миллионах, а может быть, и миллиардах народных денег, в которые обошлись государству «опыты» по внедрению в широких масштабах всех яровизаций, вегетативных скрещиваний, всех опылений «по любви», все испорченные и погубленные сорта и т. д. и т. п. Ну что же! Если все это пошло Трофиму на пользу, то можно за него порадоваться и погадать, под какой это счастливой звездой он родился.
Хочу еще прочесть работу Н. П. Дубинина (в этом журнале) и вообще познакомиться с содержанием этого номера. Не знаю, что делать с ним после прочтения: оставить ли его у себя или вернуть Вам? Так как, может быть, в Москве найдутся еще интересующиеся люди, а у меня сейчас нет ни генетической библиотеки, ни генетических друзей (здесь — в Горьком).
…А кроме того, последние две недели я был занят и даже увлечен… Ну ни за что не догадаетесь! — диктовкой «Мои воспоминания»: школьные годы и университет. Получилась довольно объемистая рукопись в пять глав: 1. Школа и школьные годы, 2. За границей. 3. В Киеве. 4. Первый год в Московском университете и 5. Всероссийский стачечный комитет. Не знаю, что из всего этого получится, удастся ли перепечатать рукопись на машинке…

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
13.11.1958
Получил радостное известие… о том, что… удалось пристроить для печати мою основную генетическую работу («О некоторых моментах и т. д.») в Бюллетенях Моск, общ. исп. природы. Я написал к ней ряд замечаний и комментариев, и ее обещали напечатать в специальном выпуске Бюллетеня, который выйдет в память столетия со дня опубликования «Происхождения видов» Ч. Дарвина. Этот номер Бюллетеня обещают выпустить в августе месяце: может быть, я и доживу…

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
3.04.1959
…В общем, мое самочувствие можно охарактеризовать так: внешне никаких угрожающих симптомов нет, но чувствую все увеличивающуюся слабость, и температура держится все время около 37,0° (вместо нормальных 36,3°), что ясно говорит за то, что идет какой-то внутренний воспалительный процесс… Врачи только руками разводят и ничего не умеют сделать, и в конечном счете я предоставлен полному самотеку. Ну что же! скоро мне стукнет 79 лет и, может быть, пора…
Теперь о более веселом. 31 марта вечером я вдруг получаю письмо из Германии — большой солидный конверт из плотной бумаги, на котором стоит штамп:
Deutsche Akademie der Naturforscher
Leopoldina
Halle/Saale
Коля высказывает предположение, что это какие-либо книжные каталоги. Но нет! Вскрываем конверт и оттуда вынимаем несколько печатных бланков и письмо на машинке, подписанное президентом Академии наук. Письмо извещает профессора С. С. Четверикова, проживающего в Gorki an der Wolga, о том, что в связи со столетием выхода в свет главного труда Дарвина «On the origin of species by means of natural selection» Германская Академия натуралистов Леопольдина (на сто лет старше нашей Академии СССР) приняла решение устроить в Halle auf der Saale юбилейную неделю с рядом докладов, посвященных вопросам эволюции, генетики и прогрессу наших знаний в области естествоведения. При этом извещается, что 10 мая состоится годичное собрание академии, на котором будет сообщено о присуждении двух медалей и «Darwin-Plakette». Последняя (по-видимому, нечто вроде диплома) будет присуждена всего однажды ограниченному числу ученых «die sich um die Weiterent- wiclung Darwin’scher Ideen im Bereiche der Evolutionsfor- schung und in der ihr nahestehenden Bezirken der Genitik ein besonderes Verdienst erworben haben»**.
Президент академии извещает меня, что и я включен в число этих «немногих»! Далее идет приглашение к присутствию на этом заседании и всякие анкетные вопросы. Конечно, с большим сожалением от этого последнего приглашения я должен был отказаться, но признаюсь совершенно чистосердечно, что присуждение мне Darwin- Plakette явилось для меня абсолютно неожиданным и более чем лестным.
Стараюсь разобраться в своих чувствах, почему это событие меня так взволновало и обрадовало? Что я — честолюбец? Конечно, мне оказана очень большая честь, я выдвинут на некоторую ступень выше многих других ученых-эволюционистов. И это выдвижение — это отличие, несомненно, доставляет мне удовольствие. Но будет ли это главное? Безусловно — нет. Если бы со мною рядом такое же отличие получили сотни и даже тысячи других ученых — это не только бы меня не огорчило, а, напротив, чрезвычайно порадовало. Значит, дело здесь не только в честолюбии! Что я — «славолюбец»? О, безусловно нет! Если бы мне сказали, что через неделю моя фамилия будет везде вымарана (как это было после моей свердловской высылки), но работы мои останутся нетронутыми, то меня это очень мало бы огорчило. Что же в конце концов меня радует? И вот, копаясь в своей душе, я прихожу к заключению, что моя радость главным образом определяется тем, что я воскрешен из покойников, что мои работы, давно написанные, но все же почти не использованные, не умрут вместе со мной. И высказанные в них мысли и идеи способствуют правильному пониманию больших биологических процессов, и невольно приходят на память две пушкинские строчки:
«Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире Мой прах переживет И тленья убежит…»
И я радуюсь, что моя душа в моей лире тленья убежит!
Ну вот, дорогой Андрей Андреевич! Вот Вам и «событие» в моей жизни! Как видите, она течет хоть и в твердых берегах, но все же не так уж похожа на стоячее болото.
Я уже писал Вам в прошлом письме: Бутерпа и ее подруги (музы музыки) прочно поселились в моей комнате и редкий день проходит без того, чтобы мы с Колей не помузицировали бы хотя бы немного. Иногда же мы устраиваем концерты с гостями, когда к нам собираются, как это было третьего дня, друзья и добрые знакомые послушать не радиобелиберду, а чудесные творения Баха, Бетховена, Чайковского… Вот и эта сторона моей жизни дает мне много наслаждения и радости.

** Всего в мире было награждено 18 ученых, из них 4 — советских: И. И. Шмальгаузен, ученики Четверикова Н. В. Тимофеев-Ресовский и Н. П. Дубинин и сам Четвериков. Награда представляла собою почетную медаль, которая называлась «Плакетта Дарвина».

С. С. Четвериков — А. А. Бунделю
24.04.1959
Жизнь стоит (течет) бесконечно однообразно, как вода в стоячем болоте,— сегодня, как вчера, а завтра, как сегодня. Весь прошлый месяц прошел под знаком хворости, снова около моей постели толклись врачи, снова поили всякими зельями — микстурами, порошками, таблетками… и весь смысл жизни сосредоточивался на том, что пересилит — хворь или здоровье. Это нечто вроде какого-то танца на лезвии ножа, когда тебя качает и вправо и влево и сам не знаешь, где и как оступишься и на какую — правую или левую — сторону в конце концов свалишься. …В общем же мои планы на будущее простираются не далее 15 мая: дотяну или не дотяну?..
Как видите, ничего не пишу о бабочках, и эти мои друзья все дальше и глубже уходят в прошлое, все реже вспоминаются радостные переживания, связанные с ними; все больше и больше затуманиваются даже в памяти яркие краски и весь окружающий мир кажется мне однообразно-серым. За время последнего моего заболевания мое зрение еще сильнее ухудшилось, почти пропал и тот правый краешек правого глаза, который давал мне впечатление зрения.
Дорогой Андрей Андреевич! Вот я все сбиваюсь на минорные ноты и никак не могу настроить себя на мажор. Но что тут сделать?! Выдумывать на себя не в моих привычках, а не писать Вам совсем — тоже не хочется. Но, конечно, все, что я пишу, не следует понимать слишком трагично; если судить объективно, то внешне у меня все как будто благополучно: каждый день одеваюсь и немножко брожу по комнате, почти каждый день у меня бывают друзья и знакомые, с которыми я сижу за столом и беседую или слушаю музыку, каждый день занимаюсь хозяйством, подсчитываю с Дусей расходы, ну, словом, день проходит в своем нерушимом порядке, и только там, где-то глубоко, точит червь и субъективно чувствую, как уходят капля за каплей мои силы.

«Плакетта Дарвина» и диплом к ней

Далее переписку вёл брат Сергея Сергеевича Николай Сергеевич

Н. С. Четвериков — А. А. Бунделю
15.05.1959
…И все же приезжайте к нам — непременно: кто знает, может быть, это будет Вашим последним свиданием с Сергеем Сергеевичем… Сейчас его поддерживает ожидание двух радостей: свидание с Вами и присылка Дарвинской плакетты. Относительно последней — дело понятное: ведь он ее получает как раз за ту работу, за те идеи, за которые он был «с позором» изгнан из университета и с поста директора шелководческой станции. Теперь он берет свой реванш! Очень интересно было бы узнать, кто еще получил подобную плакетту — хотя бы в Москве.

Н. С. Четвериков — А. А. Бунделю
15.06.1959
Пишу Вам о той беде, что случилась с братом на этих днях. Он остался жив и сейчас есть надежды на поправку. 13 июня с ним произошел удар, по-видимому, в «легкой» форме (по характеристике врачей). День этот был ужасно знойный, и тяжелая духота перед грозой стояла над городом. В 5 часов с лишком я подошел к спавшему брату, чтобы посмотреть, как он себя чувствует, и увидел его с перекошенным ртом, невнятно мычавшего в ответ на мои вопросы. …Положение было такое: парез правой половины тела, потеря чувствительности кожи на руке и ноге; подвижность их вскоре восстановилась, но координация движений была плохой. (…) Сегодня (даже еще вчера) начала восстанавливаться чувствительность кожи на пораженных конечностях. Нет и вчерашних «чудачеств». Вопросы и ответы стали разумными и логичными. Сердце работает безотказно; однако дыхание продолжает оставаться тяжелым с перебоями. Боюсь еще говорить о возможности поправки, но надежд не теряю…

Н. С. Четвериков — А. А. Бунделю
Телеграмма
3.07.1959
«СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ СКОНЧАЛСЯ ВТОРОГО — НИКОЛАЙ»

**********************************************************************

Верховный суд РСФСР
21.02.89

Сообщаю, что определением судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 17 февраля 1989 года постановления Особого совещания при коллегии ОГПУ от 26 июля 1929 года, 16 августа 1929 года, 13 апреля 1932 года в отношении Четверикова Сергея Сергеевича отменены и делопроизводство прекращено за отсутствием состава преступления.

Член Верховного суда РСФСР П. П. Луканов